И вот, мама по-настоящему заболела. Не побоюсь сказать, что так «долгожданная» ею болезнь пришла. Несмотря на то, что три года назад она серьезно проверялась поэтому же профилю, с этими же исследованиями, теперь, на основании таких же, ей поставили страшный диагноз. Уже тогда, три года (!) назад, ей, почему-то, упорно казалось, что сделать операцию ей просто обязаны. Ей отказали в пяти (!) профильных столичных платных и бесплатных больницах (отделениях), сказав, что ничего не находят, о чем есть выписки с полными обследованиями. Но мама упорно настаивала… хотя бы на лапароскопии. И мы, чтобы как-то ее успокоить и оправдать действия «бездарных», по мнению нашей мамы, врачей, привели ей как аргумент, что лапароскопию с больным сердцем не делают.
На что мама искренне заявила:
— Ну, на сердце-то я никогда не жаловалась!
— Разве? — тут уже удивились мы.
Видимо, мама считает, что только она может заболеть серьезной болезнью, а то, что сестра начала падать в обмороки от перенапряжения, это ее не трогает. Помимо всех проблем, с этим связанных, у сестры развилась фобия боли. Но она все равно ухаживает за мамой.
Мы с сестрой помогаем ей деньгами, продуктами, оплачиваем такси до врача и обратно, сестра готовит, а иногда убирается у нее, ходит по магазинам… Но, чтобы мы не делали, это все плохо.
Я на море не ездила шесть лет. Маму же последние пять лет мы отправляем к морю каждый год на тридцать дней, так как меньший срок, по ее мнению, ей вреден. Но это помощью так же не считается.
Мама очень хотела, чтобы я бросила в другой стране мужа с сыном десяти лет, из которых четыре с половиной года он и так прожил без матери, и с букетом своих болезней в охапку примчалась за ней ухаживать. Я предложила ей приехать ко мне. Она отказалась, сославшись на родные березки. И вот, выслушивая от нее очередные претензии о недостатке рвения с моей стороны по ее лечению, я задала ей простой вопрос:
— А почему ты не предложила приехать, чтобы ухаживать за мной? Я-то заболела на восемь лет раньше тебя и не насморком. А ты еще год назад была абсолютно здорова?
Лицо мамы вытянулось.
— Ты считаешь, что я должна была приехать? — в голосе искреннее удивление.
— А что, разве есть что-то противоестественное в том, что матери ухаживают за больными детьми?
Я видела по выражению ее лица и растерянности, что эта мысль никогда даже тенью не проскользнула в ее материнском мозгу.
Через минуту она мне ответила:
— У тебя есть муж, пусть он за тобой и ухаживает.
— Действительно, — подумала я, — и как я тебя не послушала? Слава Богу!
В глубине души, я уверена, что мама все же любила и любит нас, но только через призму своего «я», призму своего максимализма, что очень искажает восприятие действительности.
Мама часто задает нам с сестрой один и тот же вопрос, на который у меня нет точного ответа, а именно: «Если она (мама) так нехороша, то как же мы выросли у нее такими хорошими?».
Но я думаю, что мы действительно хорошие, и именно потому, что мы с сестрой осмысленно стараемся искоренить в себе те негативные качества и модели поведения, которые, хоть отдалено, напоминают нам реакцию в схожих ситуациях либо бабушки Зины, либо мамы. Ведь как сказано в одном из фильмов советского периода: «Из максималистов вырастают либо сволочи, либо люди с перебитым хребтом».
Для своих детей нам не хочется ни того, ни другого.
Я, в отличие от мамы, никогда не запрещала своей дочери посещать отца. Но у меня внутри тлела обида от того, что очень длительный период дочь намного более тепло относилась к отцу, считая только меня виновницей развала семьи. Но когда в возрасте шестнадцати лет она, после ссоры с отцом, задала мне такой, казалось бы, долгожданный вопрос, выводящий меня- женщину в возрасте тридцати трёх лет на первую ступень пьедестала ее любви:
— Мама, как ты могла меня родить от такого «урода»?
Я не испытала ничего, кроме боли, что моя дочь разочаровалась в близком ей человеке. Я вижу, что дочка ценит это и прощает меня.
«Не суди и не судим, будешь», — говорится в мудром писании. И я стараюсь не судить, понимая, что и у моих детей ко мне есть претензии, и я сама догадываюсь, какие. Я стараюсь объяснять своей уже взрослой дочери мотивы своего поведения в той или иной ситуации, и если понимаю, что где-то когда-то ошиблась, то прошу у нее прощения. И она, как мне кажется, понимает меня, потому что видит мое искреннее желание исправить положение. Мне и в голову не придет сказать дочке или сыну, что я чего-то не добилась из-за них.
Дописав эту книгу, я хочу сказать тебе, мама, что не принимаю на себя твои ошибки и ошибки по отношению к тебе твоей мамы — моей бабушки. Они ваши и отвечайте за них сами! Я готова к диалогу, но не к требованиям с твоей стороны.
Ты вырастила нас, тебе было тяжело нас растить, я это понимаю и очень за многое я искренне тебе благодарна.
Но одновременно я хочу тебя спросить:
