Миссис Уинтерботтом старалась как могла ободрить её, но Пруденс была не в состоянии что-то услышать. У Пруденс сегодня была своя повестка дня, в точности как у меня в тот раз, когда моя мама хотела взять меня с собой на прогулку. Я была не в состоянии увидеть, как грустно моей маме.
– Чего? – опешила Пруденс. – Прийти туда и
– Да, разве это не здорово?
– Нет! – взорвалась Пруденс. – Нет, нет, нет! Только не это! Это же будет кошмар!
Я услышала, как открылась и закрылась передняя дверь, и на кухню вошла Фиби, размахивая белым конвертом.
– Угадайте, что лежало у нас на крыльце?
Миссис Уинтерботтом взяла конверт и долго вертела его в руках, прежде чем решилась распечатать и достать листок бумаги.
– Ох! – воскликнула она. – И кто только это делает? – Она развернула послание: –
– Знаете что, – отрезала Пруденс, – мне и без этого хватает неприятностей. Я знаю, что провалю завтра отбор. Просто знаю, и всё!
И так она ныла и ныла без конца, пока Фиби не выдержала:
– Господи, Пруденс, разве это важно по сравнению со смыслом жизни?
И в эту минуту как будто щёлкнул переключатель у миссис Уинтерботтом в голове. Она зажала руками рот и отвернулась к окну. Однако она по-прежнему оставалась будто невидимой для Фиби и Пруденс. Они ничего не заметили.
– Неужели это твоё чирлидерство так важно? Ты даже не вспомнишь про него, не пройдёт и пяти лет!
– А вот и вспомню! – не сдавалась Пруденс. – Как пить дать, вспомню!
– Ну тогда через десять? Через десять ты вспомнишь?
– Да! – заявила Пруденс.
Возвращаясь домой, я всё ещё размышляла над посланием. «
Я должна рассказать о папе.
Я почти не вспоминала о нём, пока рассказывала бабушке с дедушкой историю Фиби. Ведь он был их родным сыном, и они не только знали его лучше меня, но, как часто повторяла бабушка, он был светом в их жизни. Когда-то у них было ещё трое сыновей, но одного сына задавил опрокинувшийся трактор, другой разбился насмерть, спускаясь на лыжах и с разгону налетев на дерево, а третий погиб, прыгнув зимой в ледяную воду реки Огайо, спасая друга (его лучший друг выжил, а мой дядя нет).
Мой папа остался их единственным живым сыном, но даже если бы все трое других выжили, папа всё равно был бы для них светом в окошке, потому что был вдобавок добрым и честным, простым хорошим парнем. Я не хочу сказать простым – как простофиля, я имею в виду, что он любил простые и незатейливые вещи. Его любимой одеждой были фланелевая рубашка и синие джинсы, в которых он ходил двадцать лет. Его чуть не убила необходимость купить белую сорочку и костюм, чтобы ходить на службу в Юклиде.
Он обожал свою ферму, потому что мог проводить дни напролёт на чистом воздухе, и никогда не надевал рабочие перчатки, потому что ему нравилось прикасаться к земле, деревьям и животным. И ему было очень тяжело привыкнуть работать в офисе после нашего переезда. Его душила необходимость сидеть взаперти, где невозможно было прикоснуться к чему-то настоящему.
И машина у нас была одна и та же на протяжении пятнадцати лет – голубой «Шевроле». Он даже помыслить не мог о том, чтобы с ней расстаться, – потому что касался – и чинил – каждый её дюйм. Ещё я думаю, что он не мог продать её, потому что боялся, что новый хозяин просто распилит её на металлолом. Моему папе не нравилась сама идея пускать машины в переплавку. Он часто заезжал на автомобильную свалку, бродил среди старых машин и скупал старые генераторы или акселераторы просто ради удовольствия приводить их в порядок и запускать в работу. Поскольку дедушка так и не смог научиться чинить машины сам, он считал папу гением.
Мама была права, когда говорила, что папа хороший. Он постоянно старался придумать какие-то мелочи, чтобы порадовать других людей. И это выводило маму из себя, потому что она старалась равняться на него, но для неё это не являлось таким природным даром, каким было у папы. А он мог где-то на лугу заметить цветущий куст, который понравился бы бабушке, выкопать его, привезти и посадить у неё в саду. Когда выпадал снег, он вставал пораньше, чтобы расчистить дорожку перед родительским домом.
Если он отправлялся в город за припасами для фермы, то обязательно привозил какие-нибудь подарки нам с мамой. Это были мелочи – яркий шарфик, книга, стеклянное пресс-папье. Но что бы он ни покупал, это оказывался явно тот предмет, который вы выбрали бы для себя сами.
Я никогда не видела, чтобы он злился.
– Ты как будто и не человек, – повторяла мама.
