Вадим Викторович смотрел в практически стеклянные, с лихорадочным блеском глаза девушки и понимал, что обратной дороги уже нет. Если Алиса отослала видео, все уже закрутилось, и это не остановить.
– А если и так, то что? Ты, как всегда, отшлепаешь свою маленькую девочку? Как ты любишь. Ты ведь любишь? Да? Вадик…
– Дура, блять…
Девушка дернула головой от звонкой пощечины. Со стола упал бокал, разбился у ног на мелкие осколки.
– Ты конченая дура! Я сразу понял, кто такие Аверин и Шахов. Ты считаешь, что своим поступком остановишь их, напугаешь, и они все вернут, как было? Вернут твою беззаботную жизнь, полную вечеринок, дорогих шмоток и порошка? А вот нет, нет, девочка, ты ошибаешься. Это их работа, бизнес, а твой отец был заказом, что-то не так сделал, не поделился с нужными людьми. Да десяток может быть причин, чтобы попасть в это месиво.
– Да плевать я хотела…
– А они потом плюнут на твою могилу.
Мужчина оттолкнул девушку, вышел в зал ресторана. Нужно уезжать, хоть он и не делал ничего, а лишь поделился мыслями, ему тоже может достаться. Но кто бы мог подумать, что Алиса додумается до такого! А с Корневым все кончено, остались формальности, и его бизнес распилят на части. Но Глухих чувствовал, что Шах и Аверин могут начать рвать на части физически.
***
Тушу окурок в переполненной пепельнице, понимая, что мы теряем время, они могу сделать с нашей девочкой что угодно. Сжимаю до хруста в суставах пальцы. Не курил несколько лет, а сейчас не могу остановиться.
Но как только Клим показал видео, где Ольга сидит в клетке с собакой, а какие-то уроды снимают это, а сейчас вообще могут делать с ней любые гадости, готов убить каждого из них.
Как вообще так получилось, что я просчитался? Хотя нет, я не просчитался, у нас появилась слабость. «Ахиллесова пята» Шаха и Аверина, на которую можно надавить, слабость, которой не должно быть в наших делах. Но она есть. Она уже есть, и я не променяю ее ни на что.
Закуриваю еще, глубокая затяжка, никотин обжигает горло, снова меряю шагами комнату, сжимая телефон в другой руке. Клим с Ванькой в спальне, странно, но это он должен быть сейчас на моем месте, нервничать и стучать кулаками в стену. Но Ванька его успокаивает, уравновешивает, что ли, всю дорогу до квартиры рассказывал про супергероев, говорил, что он Бэтмен, а я Супермен.
Забавный он. Такой милый, классный. Восхищаюсь Ольгой, которая не побоялась никого, одна родила, имея упырей-родственников. Да и мы были не лучше, прессанули девочку, а потом, не скрою, лично я еще долго ее вспоминал.
Делаю несколько затяжек, выпуская дым перед собой, злость на собственное бессилие накрывает с новой силой. Удар. Второй. Кожа с костяшек сдирается до крови, боль немного отрезвляет.
– Ты легче давай, а то руки переломаешь, пригодятся еще.
– Как Ванька?
– Спит, но утром ждет маму, я ему обещал, что мама будет делать его любимые блинчики с джемом.
Шахов бледный, на скулах играют желваки, закуривает, смотрит в глаза, а там чернота.
– Говори, Рома, скажи мне хоть что-нибудь, – Клим отвечает на звонок, кусая сигаретный фильтр. – Уже почти утро, нам нужна информация. Да, да, знаю, хорошо.
Чувствую нутром, натянутая пружина вот-вот лопнет.
– Марк, звони парням, всем, что есть, скинь им координаты, что вышлет Рома, я соберу остальных. Ты остаешься здесь, я еду.
– Я с тобой.
– Нет, ты здесь и ждешь нас с Ольгой.
– Нет, Шах! Я с тобой, и это не обсуждается.
– Нет! Ты останешься и присмотришь за сыном. Кто будет рядом с ним, когда он проснется? Охранник? – Клим хватает меня за шею, смотрит в глаза. – Кому мы можем его доверить, кроме друг друга? Никому! Никому, Марк! Так что ты будешь здесь, а я за тебя переломаю несколько костей, обещаю. И верну нашу девочку. Чтобы она и нам делала блинчики с джемом по утрам. Хочешь блинчиков? И я хочу. Очень сильно хочу.
Резко отпускает, сукин сын прав, Ваньку нельзя оставлять одного.
– Всади лучше пару пуль в голову.
– Обещаю.
Клим уходит, оставляя меня с плохими мыслями. Мысль о блинчиках согревает, и я не хочу рассказывать Ваньке, где его мама, почему ее нет, Шахов спустит там пар, лишь бы успел.
Лишь бы успел спасти нашу девочку. Нашу крошку-мышку, которая так красиво ворвалась, свела с ума, забралась в голову. А потом снова появилась и уже окончательно добила.
И я уже не думаю о том, как мы с Шаховым будем ее делить.
Не будем.
Она наша.
Как и сын.
– А ну, вылезай, сука! Вылезай сама! Кому говорю?
Жмусь в угол клетки, собака надрывно лает, из огромной пасти капает слюна. Глаза за ночь, проведенную в этом страшном месте, привыкли к полумраку, я не спала, боялась хоть на секунду прикрыть глаза, чувствуя рядом присутствие агрессивного животного.
Все равно проваливалась в пропасть черноты от усталости, но возвращалась оттуда, дергалась, обнимала колени, кусая губы в кровь, чувствуя ее теплый металлический вкус на языке.
– Заки, фу! Фу, блять, я сказал! Отойди от сучки, иначе я тебе мозги вынесу! Заки, паршивец долбаный, мало я тебя пиздил!
