Толпа задержалась. — Мынну, мынну! кричали солдаты, — але, але, оля-ле, — подбодряли галласски ословъ: тонкая жердь погонщика искусно направила передового осла, и все стадо зарысило по пыльной дорог.
Панаевъ дошелъ до своей палатки и здсь увидлъ процессiю изъ двнадцати женщинъ, ожидавшихъ его прихода. Непонятная тревога охватила его сердце.
— Что такое? — спросилъ онъ у Фары.
— Дурго, — коротко отвтилъ абиссинецъ.
Панаевъ зналъ, что въ Абиссинiи есть обычай приносить путешественникамъ все необходимое для пропитанiя ихъ, ихъ слугъ и животныхъ — древнiй обычай, идущiй съ первыхъ вковъ христiанства. Это поднесенiе носитъ наименованiе «дурго».
«Шумъ», или офицеръ раса Маконена подошелъ къ Панаеву и сказалъ что расъ счастливъ видть «москова» въ своемъ город и, какъ знакъ своего къ нему вниманiя, присылаетъ «немножко на первый разъ». Окончивъ рчь, онъ откинулъ уголъ шамы, которой прикрывалъ ротъ, и театральнымъ жестомъ предложилъ несущимъ дурго подойти. Два ашкера подвели четырехъ молодыхъ блыхъ, съ черными головами и длинными курдюками барашковъ; за ними стали подходить женщины. Это были галласски, почти двочки, миловидныя своей юностью, въ сровато-блыхъ хитонахъ, съ корзинами, накрытыми краснымъ полотномъ, на головахъ. Полотно это свшивалось длинными концами на лобъ и на плечи двушекъ и придавало имъ оригинальный древнiй видъ. Фара съ другими слугами быстро принялъ «дурго», а Панаевъ вглядывался въ лица двушекъ. Одна между ними поразила его. Она не была красиве другихъ: такая же черная, немного скуластая, невысокая и курчавая. Но у ней были совершенно блые блки и голубые глаза. Словно другой, блый, а не черный человкъ смотрлъ на него.
Панаевъ подошелъ къ ней и спросилъ, какъ ее зовутъ. Двушка потупилась и ничего не отвтила. Панаевъ повторилъ свой вопросъ. Она сконфуженно улыбнулась. Одинъ изъ солдатъ раса, приведшихъ барановъ, ободрилъ ее грубымъ словомъ.
— Аска-Марiамъ, — чуть слышно произнесла двушка, и видно было сквозь темную кожу, какъ лицо ея покраснло.
Панаевъ еще разъ окинулъ всю группу галлассокъ, собиравшихъ свои корзины. Положительно, эта двушка выдлялась среди подругъ.
— А гд ты живешь?
— Здсь, и она протянула руку къ недалекой деревушк.
Панаевъ взглянулъ по направленiю протянутой руки и вдругъ пошатнулся и чуть не упалъ. Таинственный сонъ сбывался наяву. Солнце зашло за высокiя горы, и сейчасъ-же, съ промежутков въ пять-шесть минутъ загорлись по небу блестящiя звзды. Полная серебристая луна выплыла на прозрачный голубой небосводъ; столовая гора Джерсо заискрилась, словно окаймленная полосой сверкающего металла, заблестлъ куполъ харарскаго храма, потянулись рзкiя лунныя тни отъ воротъ, отъ людей и палатокъ; рзко выдвинулись канделябровидные кактусы огорожи и круглыя хижины съ коническими крышами, пахнуло кофейнымъ цвтомъ, миртомъ и олеандромъ, — волшебный пейзажъ развернулся передъ очарованнымъ Панаевымъ. И, какъ бы въ довершенiе картинности, внизу на дорог зазвучалъ знакомый мотивъ абиссинской фантазiи, затопали и запрыгали черные люди, сверкая копьями и размахивая блыми плащами.
Сонъ сбылся.
— Останься здсь со мною, — сказалъ ей Панаевъ, беря ее за руку.
Она опять покраснла и стала собирать корзину и покрывало, улыбаясь и показывая свои ослпительные блые зубы. Фара пришелъ на помощь своему господину.
— Гета сказалъ, чего не слушаешься!?
— Меня ждетъ отецъ и мать, — быстро огрызнулась двушка.
— Галлассы! — съ презрнiемъ побдителя произнесъ Фара. — Эка невидаль, подождутъ!
Она робко посмотрла на Фару, на другихъ, собравшихся вокругъ нее слугъ, на удалявшихся товарокъ своихъ и сложила руки на груди, умоляя Панаева:
— Гета, отпусти меня. Зачмъ я теб «большому человку» бдная маленькая плнница!..
— Гета ничего теб не сдлаетъ, снова вступился Фара, — ну, мынну (что такое?), ступай въ палатку. Гета угоститъ тебя тэчемъ, дастъ инжиры, кофе, подаритъ бакшишъ.
Слово бакшишъ какъ будто ободрило Марiамъ. Она, поталкиваемая Фарою, нехотя вошла въ палатку, сла на корточки, охвативъ маленькими черными руками колна, и, вытянувъ подбородокъ, уморительно, какъ маленькая обезьянка, осматривала палатку.
Панаевъ слъ противъ нея на походную койку, зажегъ свчи и долго всматривался въ свою темнокожую плнницу.
Но ничто не напоминало ему въ его гость Нину Сергевну, — ничто. Голубые глаза смотрли просто и задумчиво, но безъ того глубокаго выраженiя, которое имли глаза Нины. Она была меньше ростомъ, хотя такъ же прекрасно сложена, какъ и покойная его невста.
— Нина Сергевна! — окликнулъ двушку Панаевъ, — она не посмотрла даже на него. — Нина Сергевна! — сказалъ онъ съ внутренней дрожью, ожидая чуда, ожидая чего-нибудь такого же сверхъестественнаго, какъ сбывшiйся сонъ. Но Марiамъ просто посмотрла на него и спросила мелодичнымъ голосомъ, чуть картавя:
— Что ты говоришь такое, гета? Я не пойму никакъ…
Простодушiе ребенка, участiе женщины, встревожившейся непонятнымъ поведенiемъ друга, сказались въ этихъ словахъ.
— Я спрашиваю тебя, о чемъ ты думала, когда смотрла на звзды?
