Я смотрю ему прямо в глаза, пытаясь без слов дать понять, как я его ненавижу. Дверь вдруг открывается, и изнутри показывается темнокожая голова Адио.
— Я прошу прощения, а вы кто? — Прищурившись, он смотрит на Тома. Медленно переведя на Адио взгляд, Том будто не осознает, что от него хотят. Адио добавляет:
— Тут частная территория, посторонним вход запрещен.
Он обнимает меня за плечи, отстраняя от Тома, и мягко заводит внутрь.
— До свидания, — бросает он на прощание и закрывает дверь.
Почувствовав церковную прохладу и свободу, я облегченно вздыхаю.
— Ты как? — озабоченно спрашивает Адио.
— Нормально.
— Это он, да?
— Да.
Больше Адио ничего не спрашивает. Провожает меня в комнату, где проходят встречи, и усаживает на стул в круг. Все уже на месте, и мы начинаем.
Все собрание проходит мимо меня. Я не могу отвлечься от мыслей о Томе, как бы я ни старалась. Появившись, он поднял во мне чувства, которые я старательно отодвигала на край сознания. Злость, ревность, несправедливость, обида, боль. Я ведь, правда, любила его. Как он мог так со мной поступить? Как мог отказаться от меня? Променять на кого-то другого…
— Белинда, ты поняла, о чем я говорил? — спрашивает Адио, заставляя вздрогнуть и вынырнуть из своих мыслей во внешний мир.
— Эм, я… Не слушала, извини.
— Белинда, скажи, есть ли у тебя травмирующие воспоминания? Моменты, в которые тебе было тяжело и к которым не хочется возвращаться?
— Да. — Я пожимаю плечами. — Конечно. Много.
— На самом деле, воспоминание — довольно нестабильная вещь. В момент погружения оно становится хрупким и каждый раз немного меняется. Знаете, говорят, что все люди запоминают одну и ту же ситуацию по-разному. Это правда. В основном, из-за особенностей нашего мозга.
Адио говорит для всех, но смотрит на меня, видимо, чтобы я снова не потеряла суть рассказа.
— Основа нашей следующей терапии заключается в том, чтобы вернуть вас в травмирующее воспоминание в спокойной обстановке и переписать его так, чтобы оно стало для вас безопасным. Это позволит вам избавиться от триггеров и неосознанных реакций в похожих ситуациях.
Облизнув губы, я опускаю взгляд.
— Кто хочет попробовать?
Одна из девушек вызывается первой. Я думаю: в какое воспоминание вернулась бы я? В то, где мать бьет меня ремнем по лицу, или в то, где я нахожу Тома со шлюхой в кровати? Наверное, я неправильно понимаю суть этого способа, иначе таких воспоминаний у меня настолько много, что придется исправлять их годами.
Когда встреча заканчивается, я дожидаюсь, пока все уйдут, и ловлю Адио на выходе.
— Адио, ты можешь выйти и посмотреть, нет ли Тома на улице.
Он хмурится.
— Он тебя преследует?
— Нет. Не знаю… Я боюсь, что он не ушел и караулит меня.
— Хорошо, — без колебаний соглашается он и выходит на улицу.
Слегка выглянув из-за двери, я осматриваю двор и вижу Тома на лавочке перед могилами священников. Через несколько секунд рядом с ним появляется Адио и начинает разговор. Минут пять они беседуют, а после Том встает и уходит, Адио перед этим слегка хлопает его по плечу. Проследив, что Том ушел, он возвращается и говорит, что я могу идти.
— Что ты ему сказал?
— Ничего особенного. Просто поговорил как мужчина с мужчиной.
Закусив губу, я киваю, потом благодарю его и выхожу на улицу. Все еще боюсь, что Том может оказаться где-то за поворотом, но так и не встречаю его, в одиночестве добираясь до дома.
И все же Том не обманывает — он не оставляет попыток докопаться до меня. На следующее утро снова дежурит у моего дома и медленно едет за мной по пятам на своей Ламборгини, пока я прохожу к выходу. Когда возвращаюсь — он опять тут. Я не хочу видеть его у дома каждый день своей жизни и решаю согласиться на разговор.
— Хотел поговорить? — спрашиваю с издевкой, когда сталкиваюсь с ним у ворот. — Ну, пойдем, поговорим.
Сцепив руки на груди, я проскальзываю во двор, заставляя Тома поторопиться. Веду его к уличной зоне отдыха, где расставлены бежевые мягкие кресла и несколько деревянных столов. Приглашать в квартиру — последнее, что я хочу делать.
Плюхнувшись на одно из сидений, я говорю:
— Начинай.
— Во-первых, хочу сказать, — Том тянется в карман своей кожаной куртки и достает свернутые в трубочку бумаги. — Я буду бороться за тебя до конца, и это мой подарок, подтверждающий слова.
Он кладет сверток на стол передо мной, и я, нахмурившись, тянусь за ними. Пытаясь уловить смысл, понимаю только, что это документы на Ламборгини.
— Эта машина, — он кивает в сторону парковки, — теперь твоя. — Протягивает мне ключи.
— Чего? — замираю я. — Ты с ума сошел?
— Она всегда была твоей. На ней ездила только ты, она тебе подходит — такая же невероятная.
Листая документы, я вижу, что машина была передана мне так, будто я на это согласилась. От осознания, что Том может провернуть такое без моего ведома, бросает в холодный пот. Подняв на него испуганный взгляд, я тихо говорю:
— Том, ты точно рехнулся… У меня нет таких денег, чтобы содержать этот автомобиль!
— Я все сделаю за тебя.