Давид рассказывает о существовании искусственной кожи специально для тренировок тату-мастеров, даже достает и показывает ее, уже полностью готовый отдать в работу, но неожиданно в диалог вступает Том:
— Можешь попробовать на мне.
— С ума сошел? — смеюсь я. — А если у меня дернется рука?
Он сводит брови:
— Ну и что?
Я отставляю шутки в сторону:
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
Поморгав от удивления, я несколько секунд прихожу в себя от такого предложения. Сквозь волнение и мандраж от осознания ответственности, говорю:
— Но я не знаю, что…
— Да что угодно, — отмахивается Том. — Давай, Белинда, не бойся. Ты хорошо рисуешь, я видел.
Сглотнув, я все же решаюсь попробовать. Просто не могу упустить возможность оставить на Томе след! Даже если я умру от страха, когда буду делать это, я должна.
Говорю Давиду, что готова. Он рассказывает, как делать эскиз, как переносить его на кожу, какие меры безопасности нужно соблюдать. Приступив к подготовке, я старательно вывожу на бумаге красивыми буквами: «I Love You». Рисовать все же не решаюсь — для начала надо попробовать что-то простое.
Том доволен и тоже воодушевлен. Ему нравится эскиз, хотя, я думаю, что даже если бы тот был ужасен, Том не подал бы виду. Дело ведь не в том, как я это сделаю, а в том, что я вообще это сделаю. Прежде всего, это эмоции.
Выбирая место, я сначала думаю о плече, но потом предлагаю шею — там, у Тома, татуировок нет, он предлагает сделать ее у самого основания над плечом. Это довольно заметное место, но перенося эскиз на кожу, мы уже просто веселимся и не думаем об этом. Объяснив, как держать машинку, Давид включает ее, и я дергаюсь, когда та начинает вибрировать.
— Она не вылетит у меня из руки, когда я нажму? — опасливо спрашиваю я.
Посмеиваясь, Давид говорит:
— Не знаю, держи крепко.
Том нервно хихикает. Мастер рассказывает в последний раз: сильно не давить, машинку держать под углом в девяносто градусов, не рисовать сплошными линиями, убирать излишки краски.
Сделав глубокий вдох для успокоения, я аккуратно прислоняю иглу к коже Тома и провожу первую линию. Смахнув краску салфеткой, оцениваю свою работу: сойдет.
— Отлично, продолжай, пока рука не устала, — командует Давид.
Облизнув верхнюю губу, я вырисовываю линии дальше и понимаю, что мне нравится. Это занятие увлекает меня и к тому же оказывается не настолько сложным, как кажется на первый взгляд. Том терпеливо ждет, стойко вынося все неудобства, связанные с моим непрофессионализмом.
Выведя последнюю букву, я оцениваю работу целиком и добавляю пару штрихов. Мне нравится, как получилось. Просто красивая надпись, гласящая о моей любви к нему. Приятно видеть это на его коже. Выключив и отложив машинку, я говорю, улыбаясь:
— Теперь у тебя есть татуировка на шее! Поздравляю!
Давид дает Тому зеркало, и тот внимательно рассматривает рисунок.
— Детка, ты настоящий талант, — то ли серьезно, то ли шутя, говорит он.
— Не благодари, — отмахиваюсь я.
Мы смеемся, а потом Том обнимает меня за талию и целует.
— Спасибо. Мне очень нравится.
— Мне тоже понравилось, — киваю я. — Пусть теперь все на свете знают, что я люблю тебя.
Чмокнув его в губы, я заканчиваю работу: обрабатываю рисунок антисептиком и накладываю пленку. Чувствую себя очень счастливой, это самый лучший опыт в моей жизни за последние пару лет. У меня неожиданно появились татуировки, я сама побывала в роли тату-мастера, а Том стал моим подопытным. Звучит прекрасно — полностью отражает, какие мы с ним отбитые и безрассудные!
Дальше происходит абсолютное безумие: мы проезжаем десять городов за две недели. И если в Лиссабоне и Барселоне мне удалось прогуляться, то все остальное я увидела только из окна автобуса. Как и говорил Бен, множество городов слились в один.
Я не играю концерты, но от такого темпа все равно устаю, а о состоянии «Нитл Граспер» могу лишь догадываться. Мы въезжаем в Париж, чтобы наконец-то отдохнуть, и как только заселяемся в отель, я сгребаю в кучу наши с Томом грязные вещи и отдаю в прачечную. Разбираю чемоданы, пытаясь навести в них порядок. В таком жизненном ритме тяжело следить за вещами, поэтому я пытаюсь использовать свободное время по максимуму. Пока я убираюсь, Том носится рядом, бредя о багетах и круассанах, словно эти недели никак на нем не сказались. Меня это веселит и радует, я люблю, когда он в хорошем настроении.
Крепко взяв меня за руку, Том тянет на улицу.
«Это гребаный Париж, Белинда, мы не можем сидеть в номере!» — говорит, когда я прошу хотя бы несколько часов на передышку.
Его рвение удивляет, ведь раньше я умоляла его выйти на прогулку, а он отказывался, но подозрений не вызывает. В конце концов, это же Европа, не каждый день мы сюда приезжаем, верно?
Мы буквально оббегаем весь центр Парижа, веселимся, заглядывая в маленькие уютные лавочки с едой, пробуя там сыры и булочки. Наша охрана периодически отгоняет от Тома людей, хотя он не прочь сфотографироваться и пообщаться. Посмотрев на Эйфелеву башню, мы делаем на ее фоне пару совместных снимков и возвращаемся в гостиницу.