Часов в девять утра вновь начался обстрел Карамахи. Территорию села условно разделили на квадраты, и теперь каждый танк методично долбил по своему участку, разрушая дома практически до фундамента. По данным разведки и из показаний "языков", ваххабиты по-прежнему скрывались на территории села. На картах обозначили новые огневые точки боевиков. Визуально передвижений живой силы или техники ваххабитов не наблюдалось. Щербакову наскучило сидеть на месте командира и смотреть, как Кравченко практикуется в стрельбе по неподвижным мишеням.
– Слышь, Кравченко, – сказал Александр наводчику, – следующий конвейер я стрелять буду.
– Да не вопрос, товарищнант, – ответил боец.
Танк, отстреляв 22 снаряда, откатился назад, на загрузку. Опять тяжелые снаряды, вытащенные Щербаковым из накрытых брезентом ящиков, скрывались в башне танка, укладываясь в конвейер с помощью Обухова и Кравченко.
Танк снова на позиции. В прицел видно разрушенное село и черный дым от горящих камазовских покрышек, почти вертикально поднимающийся в синее небо. Сидя на командирском месте, Александр всё это время наблюдал за Кравченко, поэтому порядок действий выучил наизусть. Выбрав дом поцелее, Щербаков нажал на кнопку АЗ, автомат зарядил пушку, навёл на цель, нажал кнопку под правым большим пальцем – замерил дальность лазерным дальномером, и пушка автоматически встала на нужный угол возвышения. Правый указательный палец надавил на кнопку "чебурашки" и грянул выстрел. В башне запахло сгоревшим порохом, через мгновенье пустой поддон заряда вылетел через маленький лючок вверху башни, звякнув по куче таких же поддонов, во множестве разбросанных позади танка. В рассеявшемся дыму стало видно, что половина дома превратилась в груду дымящихся обломков. Снова АЗ, боковым зрением видно, как снаряд залетает в казенник пушки, за ним задвигается заряд. Вновь выбор цели и выстрел. Еще одним домом, где, возможно, прячутся боевики, меньше.
После обеда на микроавтобусах, сопровождаемых БТРом, приехали телевизионщики различных каналов и пресса. С огромными фотоаппаратами и телекамерами они разбежались по огневым позициям, подбирая в видоискатель нужный ракурс для своих репортажей и статей. Загрузка танковых конвейеров превратилась в фотосессию. Солдат, таскающих тяжелые снаряды, фотокорреспонденты просили принять ту или иную позу, задумчиво курить, глядя в даль, целиться из автомата в сторону разрушенного села. Другие репортеры засыпали несколько смущенных таким напором солдат вопросами о службе, войне и тому подобном. Параллельно упитанный журналист с надписью "НТВ" на черной жилетке с множеством карманов вел репортаж на фоне дымящегося Карамахи. Поснимав пару часов солдат, стреляющие танки и пикирующие на села истребители, корреспонденты уехали в сторону Кадара, посоветовав солдатам смотреть себя по телевизору и читать в газетах, правда, не сказав, где всё это в данной обстановке можно взять.
До вечера танки выпустили еще четыре боекомплекта. К пушке невозможно прикоснуться, хоть прикуривай от раскалившейся и неуспевающей остывать стали. Когда солнце опустилось за горные вершины и окрасило красным темнеющее небо, танкисты, загрузив очередные 22 выстрела в конвейеры своих боевых машин, уселись около небольшого костра. «Прошаренный» Кравченко достал картошки, её решили испечь в углях, как когда-то в детстве. Со стороны КНП подошли двое "вованов" – солдат внутренних войск, с ними танкисты успели познакомиться за эти дни. В руках один из ВВ-шников держал потрепанную гитару-шестиструнку, всю исписанную и разрисованную, как и положено армейским гитарам. Костер, разведенный из разломанных снарядных ящиков, догорел. В его тлеющих углях пеклась картошка, щекоча ноздри давно забытым запахом, никак не связанным с войной.
– Нас когда в аэропорт привезли, – задумчиво вороша палкой мерцающую красно-желтыми искрами золу, сказал один ВВшник, – там как раз группа "Иванушки Интернешнл" выступала. Пели какую-то свою лабуду, типа "Тополиный пух", а тут мы идем строем, с оружием. Так они прямо на полуслове песню обрывают и начинают "Снегири-герои". Бля, прямо в тему!
– А что за песня? – Марченко подвинулся поближе к костру. – Чего-то не слышал.
– Марчелло, да что ты там в своем танке слышишь? Спишь, бля, всё время! – ткнул механика в бок наводчик Стеценко. – Ну-ка спой, – обратился он к "вовану" с гитарой.
Тот перебрал струны и начал на "трех блатных":
Песня звучала в сгущающихся сумерках, и каждый у костра думал о чем угодно, только не о войне.
Ночевали на разогретой за день трансмиссии, не раздеваясь и с головой завернувшись в спальные мешки, ремень автомата намотан на руку. Ночи стали холодные, часто моросил мелкий дождь, пропитывая всё противной сыростью. Под утро всё же пришлось скрыться от него в холодной башне и, ежась от холода, в полудреме ждать утра.
