Больше я не слышал маминого голоса. Снотворное подействовало безотказно, увлекая в мир темноты.
Пробуждение поначалу не показалось странным. Поскольку не было боли, я поздравил себя с тем, что всё-таки жив. Но мама говорила, что боль – это не все трюки в арсенале смерти. Я попытался открыть глаза.
Не вышло. Веки не поднялись.
Руки тоже оставались неподвижны. Как и ноги. Хотелось закричать, но рот что-то сдерживало. Я ничего не видел, не слышал, не мог позвать на помощь.
Мама говорила именно об этом.
«Ты потеряешь связь со своим телом. Оно как будто умрёт».
Сердце покрыла корка ледяного ужаса. Я не понимал, что делать, как быть. Как поступить, если лишился тела?
«Ты попадёшь в одну из множеств ловушек смерти. Прочувствуй её, осознай каждой клеточкой разума».
Я оказался там, куда плохие люди попадают после смерти. Или, скажем так, в одно из разнообразных мест, где смерть мучает тех грешников, кто не побоялся встретиться с ней лицом к лицу.
Волны темноты накатывали со всех сторон, щекоча мысли чёрной морской пеной, но больше ничего, никаких таинственных или неприятных ощущений не последовало. Разве может смерть так легко относиться к грешнику? Я сильно сомневался, однако не понимал, в чём именно заключается наказание.
Время шло. Неумолимо. Мысли затухали, как пламя догорающей свечи. Они еле ворочались, не хотели цепляться ни за одну тему. Оцепенели, напоминая механизм, ожидающий новых команд.
Наверное, я проваливался в сон, но он никак не отличался от моего состояния – чернильного моря безмолвия.
Со всех сторон навалилась нечеловеческая усталость. Бездействие осточертело. «Сколько ещё ждать? Когда меня отсюда заберут?» – думал я в отчаянии.
А если так никто и не придёт?
Тогда-то я понял: ожидание какого-то события – это одно. Но вечное ожидание – совсем другое. Сколько ещё придётся так просуществовать? Когда мама разбудит меня со словами «Вот и закончился наш сегодняшний урок»?
Страх, на какое-то время отступивший, вернулся с прежней силой.
Темнота больше не казалась чёрной рекой, по которой медленно и лениво плыло сознание. Она превратилась в липкую, как страх, жижу, затягивающую на самое дно мою перепуганную и трепещущую душу.
Я угодил в болото панического ужаса; оно сковало мысли, затуманило их, и какое-то время я совершенно не понимал, что происходит.
Хотелось кричать. Все мольбы поглощались матовой поверхностью чёрного болота. Если бы я не лишился рук и ног, то колотил бы ими от страха и отчаяния.
Мне придётся ждать вечность?! Вечность – это сколько? Это долго? Очень долго? И тогда я с ужасом осознал истину. Вечность – это навсегда.
Это было слишком страшно, чтобы оказаться правдой. Существовать вот так, в пустоте, – ненормально.
И снова я погрузился в томительное ожидание. Мама ведь говорила, что это всего лишь репетиция. А репетиция – не по-настоящему, значит, скоро всё должно закончиться.
Но когда? Почему так долго? Я ведь уже всё понял! Я не хотел больше! Не хотел быть в темноте, в одиночестве, в тишине…
Тишина.
Осознание полнейшего безмолвия обрушилось, как снежная лавина, обламывая и калеча последние остатки самоконтроля. Сколько я уже не слышал ни единого звука? Тишина стала невыносимой.
Она звенела в несуществующих ушах, раскалывала на части несуществующий череп. Внутри него поселился плотоядный червь, пытающийся проесть себе путь наружу. По фантомной коже распространился невыносимый зуд, хотелось запустить в неё пальцы и чесать, чесать, чесать, пока он не прекратится.
Невыносимо.
Я изо всех сил пытался прислушиваться. Звуки не могли просто так исчезнуть. Дом окружал лес. А лес – это настоящий оркестр из разнообразных звучаний, мелодий и шумов. Деревья шелестят листвой, птицы не прекращают пения, насекомые гудят в высокой траве.
Кроме того, есть сам дом. Всё в нём наполнено звучаниями: скрипят половицы, свистят сквозняки, гудит генератор в подвале. Наша жизнь – это мир звуков. А когда они прекращаются…
Мы умираем.
Я почувствовал смерть. Она – бесконечное ничто. Она – непрекращающееся гудение тишины. Полное одиночество. Как лишившиеся конечностей люди чувствуют фантомные боли, так и я сходил с ума, пытаясь пошевелиться, вернуться в своё тело, вгрызться в него нервными окончаниями и никогда больше не отпускать. Жаждал звуков, искал их в самых отдалённых уголках пустоты.
С неистовой радостью я обнаружил биение сердца, как наяву представил звучание работы внутренних органов, журчание потоков крови в венах, потрескивание импульсов в коре головного мозга.
Как ни силился я позвать на помощь маму, ничего не происходило. Я ведь умер, а у мертвеца нет горла, способного издавать крики о помощи. У мертвеца нет глаз, льющих слёзы отчаяния. У мертвеца вообще ничего нет. Есть только он сам – один, навсегда.
Я был готов отдать всё что угодно, лишь бы вернуться. Продал бы душу дьяволу, если бы он пообещал оградить меня от дальнейшего пребывания в темноте.
И тогда я увидел Плохого Джошени – мальчика из маминых кошмаров. Того, кто совершал плохие поступки и постоянно умирал.
