– Существует много религий, и у каждой из них своё представление о том, что происходит с человеком, когда тот испускает последний дух, – пояснила мама. – Некоторые утверждают, что грешники отправляются в Ад, где их обрекают на вечные муки.
Мне такой подход показался правильным. Плохие люди должны страдать всегда.
– Не узнаешь, пока не умрёшь, – сказал я.
Мама посмотрела на меня очень внимательно, и прядь волос выскользнула из её приоткрытого рта.
– Да, верно. Но ведь можно попытаться представить, так? Не хочешь попробовать… ощутить жизнь после смерти?
– Я умру? – испуганно спросил я, вжимаясь в спинку стула. – Ты закопаешь меня в могилу?!
На память сразу пришли ужасы, увиденные во время бесконечно повторяющихся киносеансов.
– Я не хочу в могилу! Не хочу! Я всегда тебя слушался! Я!..
Страх, притупившийся за два года монотонных будней, навалился с недюжинной силой. Вспомнились красочные мамины сны, где я раз за разом умирал чудовищной смертью. Неужели мне оторвут голову? Выпустят ленту кишок? Вобьют в глаза гвозди? Так я умру?!
Мама, увидев охвативший меня ужас, заулыбалась уже не просто довольно, а триумфально. Как боец, возвышающийся над распластавшимся по земле противником. Она ощутила, как выиграла битву у своего главного врага – смерти, той самой жестокой сущности, забравшей почти всю её семью.
Но выиграть битву – не значит выиграть войну.
– Не волнуйся, Шенни, не переживай.
Она обняла меня, и я вцепился в мешковатую грязную одежду, находя успокоение в знакомом аромате.
– Ты – хороший мальчик, Джошени, поэтому не умрёшь. Но мне нужно преподать тебе один важный урок. Ты не умрёшь по-настоящему, нет, ты попробуешь понять – что может ожидать после смерти.
– Мне будет больно?
– Некоторые привыкают к боли, а некоторым она даже становится приятна. Боль перестаёт быть настоящим наказанием. Думаешь, смерть допустила бы подобный промах?
– Нет. Смерть всегда страшна.
В её в рукаве скрывается множество козырей, способных заставить человека страдать. Но что, если не боль? Голод? Жажда? Что бывает хуже, чем страдания, из-за которых люди кричат, пока не разорвут связки или не потеряют рассудок?
– Вот видишь, ты ещё не до конца осознаёшь всех ужасов смерти, – слова мамы зазвучали самодовольно. – Но ничего, для этого и нужно обучение. Ах, почему я раньше не догадалась научить детей таким очевидным вещам?!
Подозреваю, сильнее всего мама горевала из-за потери Оди. У неё был хороший шанс спасти его, но правильные мысли всегда приходят слишком поздно. Если бы мама сразу догадалась расписать ужасы смерти, Оди бы точно её послушал!
Пришла очередная суббота.
От волнения я еле передвигал ногами на утренней пробежке, а уж завтрак и вовсе запихивал через силу. Мама не могла нарадоваться моей реакции, и, сияя энтузиазмом, поспешила начать «обучение».
Мы поднялись на второй этаж, где она ключом отперла комнату, в которую я ни разу не входил за всё время жизни в доме. Комната оказалась очень необычной: окна были заколочены, из мебели стояла только одна единственная кровать.
Но удивительное заключалось в другом: все стены, пол и потолок покрывали ковры, даже на дверь с внутренней стороны была повешена ткань. Будто все поверхности обязались быть мягкими и впитывать любые ненужные звуки.
Как в коробке.
– Садись, – приказала мама.
Я сел на кровать, наблюдая за тем, как мама скрывает заколоченные окна за плотными тяжёлыми шторами.
Удивление пересилило страх. Да и как могут напугать ковры и тряпки? Наоборот, во мне проснулась детская сущность, жаждущая осмотреть в комнате каждый миллиметр и покататься по мягкому ковру, как по душистой траве на лужайке.
Закралась мысль, что мама просто подшутила, заставив лишний раз поволноваться и осознать, как же страшно ждать смерти.
Но я ошибался.
Расправившись со шторами, она присела рядом с кроватью и вытащила из-под неё небольшой сундучок. Открыв крышку, мама извлекла из него шприц. Следом показалась небольшая ампула.
– Не шевелись, это ради обучения, – пояснила мама.
Я старался сохранять неподвижность, но от страха тело затряслось, как при сильном морозе. Проспиртованная марля обожгла холодом кожу, когда мама натёрла нужный ей участок.
– Это снотворное, не волнуйся, скоро ты проснёшься. Не дёргайся, я сказала!
Приказам мамы нельзя было противостоять.
Я застыл, как каменная статуя, и не шевельнулся, даже когда холодная игла вонзилась в покрывшуюся крупными мурашками кожу.
– Сейчас ты ненадолго уснешь.
Довольно кивнув, мама убрала шприц обратно в сундучок. Я лёг на кровать, но успел заметить, что у мамы в руке появился новый шприц.
– Когда проснёшься, мир вокруг изменится, Шенни. Ты попадёшь в одну из множеств ловушек смерти. Прочувствуй её, осознай каждой клеточкой разума. И помни – это всего лишь репетиция. Реальная смерть – гораздо страшнее.
Её улыбка начала расплываться, и мне почему-то показалось, что это и не улыбка вовсе, а безумный оскал.
– Ты потеряешь связь со своим телом. Оно как будто умрёт. Но не по-настоящему. После смерти физическое тело отмирает. Остается только сознание. Одно лишь сознание. Навсегда.
