Две жены господина Н. полностью

23 апреля, в 12 ч. 30 мин. дня, по приговору боевой организации социалистов-революционеров была брошена бомба в экипаж московского генерал-губернатора вице-адмирала Дубасова при проезде его на углу Тверской улицы и Чернышевского переулка, у самого генерал-губернаторского дома. Приговор боевой организации явился выражением общественного суда над организатором кровавых дней в Москве.

Покушение, направленное и выполненное смелой рукой, не привело к желаемым результатам вследствие роковой случайности, не раз спасавшей врагов народа.

Дубасов еще жив, но о неудаче покушения говорить не приходится. Оно удалось уже потому, что выполнено в центре Москвы и в таком месте, где охрана, казалось, не допускала об этом и мысли. Оно удалось потому, что при одной вести о нем вырвался вздох облегчения и радости у тысяч людей, и молва упорно считает генерал-губернатора убитым.

Пусть это ликование будет утешением погибшему товарищу, сделавшему все, что было в его силах.

Боевая организация партии социалистов-революционеров».

Савин не был уверен на сто процентов, но ему казалось, что за этими листовками просматривается рука Азеса. Нужно же теперь Азесу как-то оправдаться, вот и треплется о ликовании тысяч людей, вызванном синяками Дубасова. Ладно, Савин теперь сам займется делом и покажет, как нужно работать…

26 апреля государь подписал указ о назначении на пост министра внутренних дел Петра Столыпина. Господин Дурново, смещенный с поста, стал никому не интересен — велика охота гоняться за забытым богом отставным министром…

27 апреля новый министр уже выступал на торжественном открытии Государственной Думы, а боевики так и не успели подготовить к этому открытию серию громких терактов. Савин боялся, что мысли об этом приведут членов боевой организации к разочарованию и утрате боевого духа.

Ради встречи с Медведем Савину пришлось ехать в Москву. Конечно, это был риск, но, судя по слухам, Татаринов затерялся где-то в Первопрестольной и залечивает там свои раны.

Медведь, которого попросили принять участие в этом деле, тоже ехал в Москву из Гельсингфорса без всякой охоты:

— Меня знают в Москве, знает вся Пресня. Я легко могу встретить филеров, которым знакомо мое лицо, — говорил он.

Но его все же уговорили поехать в Москву и встретиться там с Савиным на конспиративной квартире.

Добравшись до московской явки, Савин, к своему удивлению, Медведя там не обнаружил. У Бориса мелькнула было мысль об очередном провале и возможном аресте Орлова где-то по пути в Москву, но, по слухам, с Медведем было все в порядке, и через связников его удалось разыскать в Сокольниках на старой запущенной даче. Савин отправился к нему.

Летний сезон еще не наступил, в Сокольниках было безлюдно, сыро, кое-где в низинках лежал последний рыхлый ноздреватый снег, хотя на деревьях зеленой дымкой раскрывались почки.

Медведь встретил Савина неприветливо.

— У вас, видно, дело совсем плохо поставлено, раз за помощью решили ко мне обратиться.

— Вопрос не в плохо поставленном деле, а в вашей личности, — решил подольститься Савин. — Мне вас рекомендовали как человека исключительной революционной дерзости и больших организаторских способностей. Азес, например, утверждает, что вы как никто способны внести в организацию энергичную инициативу и даже взять на себя руководство… (Конечно, никто не отдаст руководство в лапы Медведя, властью никто не делится, но пусть помечтает. Главное — пустить его по следу Татаринова.)

— Бросьте. Я решил уехать из Москвы. Мне небезопасно здесь находиться.

— Михаил, но вы же сами согласились выполнить поручение, возложенное на вас в Гельсингфорсе…

— Ну и что? А теперь передумал. Я вообще выхожу из вашей организации.