Нет, это был не сон и не бред… В комнате Марты действительно стояла женщина в черном, в шляпе с вуалью. Было темно, но девушка ее узнала. В день смерти бабушки дама в черном приходила к ним в варшавский дом. Марта была уверена, что именно эта женщина тогда принесла несчастье. И вот теперь уже в Петербурге, появившись ночью в спальне Марты, она передала привет от бабушки и расхохоталась жутким, замогильным смехом. Марта упала в глубокий обморок… «Расстройство нервов» — так отреагировали на рассказ девушки о случившемся ее домашние. И только друг Марты Дима Колычев, студент-юрист, решил разобраться в этой истории. Ясно, что это было не привидение, а некая особа из плоти и крови, которая пыталась Марту напугать. Вот только зачем?..
Скорый поезд Варшава — Петербург шел точно по расписанию. Марта сидела у окна и безучастно смотрела на пробегавшие за стеклом скромные придорожные пейзажи. Внутренняя тревога, не отпускавшая Марту со дня похорон бабушки, становилась все сильнее по мере приближения к столице. Какой будет встреча с отцом, какая новая жизнь ее ждет? И как больно было оставлять Варшаву, уютный особняк, старое кладбище с фамильным склепом Липко-Несвицких, где теперь покоилась ее бабушка Ядвига, пани Липко-Несвицкая, урожденная Осинецкая…
Смерть бабушки, такая внезапная, такая странная, до сих пор удивляла Марту. Чужая женщина в черном, приходившая к ним в дом накануне той роковой ночи, словно принесла с собой беду. Конечно, это было всего лишь совпадением, но бабушке стало плохо сразу после визита дамы в трауре. Марте порой казалось, что эта гостья под густой вуалью была вестницей смерти, но из суеверного страха девушка отгоняла от себя эту мысль.
Теперь все, что было родным и близким Марте, осталось в прошлом. Скорый поезд Варшава — Петербург нес ее в чужой холодный город… Там Марту ждал отец, которого она почти не помнила.
Когда Марте было пять лет, отец, прогорев в делах, скрылся от кредиторов за границей. Уезжая, он обещал матери очень скоро вызвать ее и Марту к себе. В деньгах они не нуждались — отец оставил им три больших доходных дома в Петербурге, записанных на имя матери. В среде предпринимателей это было широко распространенной практикой — дом или другая недвижимость записывались на имя жены, чтобы в случае банкротства главы семьи жена и дети не пошли бы по миру. Предусмотрительные люди, заботившиеся о своих семьях, только так и поступали. Но три огромных дома в столице — это было более чем щедрое обеспечение! Мать, весьма практичная дама, умела извлечь доходы из своей недвижимости, но деньги не решали всех ее проблем. Она страшно тосковала по мужу. А родня и знакомые, никогда не одобрявшие этот брак, судачили: «Кристина дождалась, что купчишка бросил ее с ребенком на руках. Вот что бывает, когда девушка из хорошей семьи выходит замуж Бог знает за кого. Теперь он наслаждается жизнью за границей, а она проливает слезы в Варшаве у матушки. Старая пани Ядвига тоже виновата — не нужно было давать согласие на брак дочери с купцом, да еще и из России. Настоящая шляхтенка скорее прокляла бы дочь, а не допустила бы такого позора! И если уж Липко-Несвицким так мечталось породниться с торгашами, хоть бы постарались подыскать в Варшаве кого-нибудь из своих…»
А пани Кристина ждала — она-то знала, что Федор не мог, не мог ее бросить… Увидев почтальона, она, не дожидаясь прислугу, сама кидалась к нему навстречу с таким лицом, словно сейчас решится ее судьба. Но письма из-за границы для госпожи Багровой все не было. Проходили месяцы, годы…
Встретиться родителям Марты было уже не суждено — через десять лет мать умерла. А от отца, с тех пор как он уехал в Америку, никаких вестей не было.
Бабушка тоже не могла простить дочери этого брака, считая его жутким мезальянсом, однако, когда мать Марты осталась одна с ребенком, потребовала привезти внучку к себе в Варшаву и занялась ее воспитанием.
К зятю, которого бабушка называла необразованным хамоватым купцом и авантюристом, у нее накопилось множество претензий. Со временем они приобретали все большую и большую остроту и перерождались в обиды и ненависть. Две вещи просто не давали пани Ядвиге спокойно дышать, когда она вспоминала о зяте. Во-первых, ребенка крестили в православной церкви, а не в польском костеле, презрев все традиции римско-католической веры, и наградили девочку кошмарным именем Марфа, в честь другой бабушки-купчихи. «Марфа Багрова! Это имя кухарки, а не паненки из хорошей семьи!» — убивалась бабушка.
Имя в семье облагородили на европейский манер, превратив Марфу в Марту, но пани Липко-Несвицкая была уверена, что фамильное имя Ядвига-Кристина подошло бы ее внучке больше, малышку называли бы Ядзинькой, как и саму бабушку в детстве. А то дитя получило такое имечко, что и знакомым признаться стыдно… Марте порой приходилось слышать шепот: «А кто это Марфа Багрова?» — «Так то же Мартыся, девочка Липко-Несвицких! Мартыся по отцу — Багрувна». Эти ничего не значащие слова напоминали девочке, что она не совсем своя в кругу варшавских знакомых.
Второй страшной обидой бабушки была продажа отцом старинного имения, свадебного приданого матери. Бабушка никак не принимала в расчет, что имение почти не приносило дохода. «Дитя мое, Осинец — это родовое гнездо нашей семьи. Легко ли было расстаться с усадьбой, которую строил твой прадед? Я дала ее в приданое за моей Крысенькой, чтобы твой неуч-отец не воображал, что взял жену из бедности и она ему чем-то обязана. И никак не думала, что этот изверг пустит наш Осинец с молотка! Хам никогда не будет паном!»
