– О, Учитель, я глубоко, более чем глубоко благодарен синьоре Беате. Я никогда не ожидал такого счастья, такой ничем не заслуженной чести, как быть изображенным рядом с Вами. У меня нет слов, чтобы благодарить Вас, синьора. Но, если когда-либо сила и красноречие моего пера смогут быть равны таланту Вашей кисти, я воспою Вам славу в романе. И постараюсь по памяти так же точно отобразить Ваш портрет, как Вы, по словам нашего Учителя, отразили мой. Все, чего я желаю – чтобы люди так же много пережили великого и трепетного у Вашей картины, как пережили подле нее все мы.
Аннинов поцеловал руку художницы и тихо сказал ей:
– Если бы я был так же молод, как этот пробужденный лебедь, я написал бы Вам сонет "Волшебница-Освободительница". Как много я понял из Ваших полотен сейчас. Я пришел сюда несчастным и ухожу счастливым и утешенным.
Художница, поцеловав прекрасный лоб Аннинова, сказала:
– Как странно слышать от Вас слова о Вашем несчастье. Человек, порывами звуков вырывающий целую толпу людей из какого угодно уныния, даже из предельного отчаяния, и пришивающий ей крылья восторга, уверенности и энергии, вдруг говорит о собственном разладе. Мне всегда казалось, что у Вас может быть недовольство собой, потому что Вы слишком далеко видите и искусстве, слишком высоко слышите его, и средства земного выражения его для Вас уже недостаточны, чтобы передавать людям все то, что Ваш дух постигает. Эту неудовлетворенность в художнике я хорошо понимаю. Но чтобы Вас, такого гиганта, грызли сомнения и личный разлад, чтобы Вы- утешитель – нуждались в утешении, этого я никак предположить не могла.