Рутенберг попрощался с Жаботинским и тоже вернулся в Эрец-Исраэль. В день референдума 24 марта 1935 года он работал в Хайфе у себя в кабинете. Он справился с волнением, полагая, что рабочие всё же поддержат соглашения, которое разработал и подписал их лидер. На следующее утро он купил газету. Лозунги на титульном листе не оставляли сомнений в его ошибке. Большинство участников опроса соглашения отвергло: 16 474 проголосовали против них, и только 11 522 —за. Он ещё читал газету, когда в кабинет вошёл Авраам.
— Ты уже знаешь результаты референдума? — спросил Пинхас.
— Да. Все об этом говорят.
— Не думал я, что Бен-Гурион проиграет. Когда мы с ним попрощались в Лондоне, он верил, что ему удастся убедить руководство и рабочих. Он надеялся, что здравый смысл и желание мира и порядка в стране подтолкнёт многих из них поддержать договорённости.
— Не представлял себе, что у него в Гистадруте такая оппозиция, — вздохнул Авраам.
— Против союза с ревизионистами выступил Берл Кацнельсон, — объяснил Пинхас. — Под его влиянием руководство Гистадрута провалило эту инициативу. Он не мог простить Жаботинскому его несогласие с социалистическими принципами, на которых основывается профсоюзное объединение.
— Очень жаль, — произнёс Авраам. — Мы с тобой тоже ведь разделяем социалистические убеждения. Но их ненависть к ревизионистам поражает своим фанатизмом. Можно верить в идеалы, но любить людей, которые не разделяют твои убеждения.
— Я вспомнил, Абрам, как один из вождей, не буду называть его имя, рассказал мне однажды о политике репатриации. Так вот, они содействовали тем евреям, которые исповедовали их идеологию. Такой подход был оправдан в какой-то мере. Без яростного желания воссоздать в пустыне и болотах страну они считали невозможным. Но такой состав рабочих как раз и сказался в этом опросе. Сторонники Гистадрута просто оболванены некоторыми своими вождями.
— Очень жаль, Пинхас. Соглашение было необходимо для спокойствия ишува.
— Я тебе рассказывал о ещё одном соглашении — политическом, — сказал Рутенберг. — Оно бы заменило президентскую диктатуру Вейцмана на более демократическую форму правления. Жаботинский предложил, чтобы во главе Сионистской организации стояли три человека. Такая реформа давно назрела. Она бы изменила баланс сил между ишувом и сионистским руководством. Нам, живущим в ишуве, видней, чем господам в Лондоне и Париже, что здесь нужно делать.
Пинхас вздохнул, положил на стол газету и посмотрел на брата.
— В Торе написано, что евреи — жестоковыйный народ, упрямый, — произнёс он. — Если бы не беспричинная ненависть, римляне не победили и не разрушили бы Иерусалим. Сейчас положение напоминает то, что было два тысячелетия назад. И когда мы захотели договориться о сотрудничестве, эти вожди решили, что принципы важней. Они просто забыли нашу историю.
— Мы с Фаиной хотим пригласить тебя сегодня к нам.
— Спасибо, но я вечером буду занят. Мы с Пиней условились встретиться в ресторане.
— Ладно, Пинхас. Пойду к себе, поработаю. Завтра у меня доклад о деятельности компании за последние полгода.
— Теперь она — самое важное в нашей жизни, Абрам. Никто со стороны не может указать нам, что мы должны или не должны делать. Сколько раз говорил себе не лезть в политику, у тебя есть своё любимое дело. Но ведь я живой человек. Я вижу, что происходит в стране. Как же не попробовать что-нибудь изменить к лучшему!?
— Ты индивидуалист, за тобой нет партии, которая бы тебя поддерживала, — сказал Авраам.
— Ты прав, — вздохнул Пинхас. — Иди, у тебя много работы.
Брат вышел из кабинета. Рутенберг попытался сосредоточиться на проекте электростанции, но мысль о неудаче не давала покоя. Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и долго стоял в раздумье, смотря на бескрайнее, покрытое белыми барашками волн пространство моря.
А через два месяца он узнал, что после референдума Жаботинский и его люди вышли из Сионистской организации и основали свою собственную организацию сионистского толка. Сионистское движение, бывшее прежде единым, разваливалось на части.
Неудача добытых с таким большим трудом соглашений вызвала у Рутенберга гнев и недовольство. Он сделал всё, что мог и должен был сделать. Он поделился об этом с Пиной. Она сказала ему, что уверена — он просто опередил время. Ни страна, ни народ ещё не готовы пойти по пути, который предложили он и его друзья. Он согласен с ней. Она мудрая и сильная женщина. Ему с ней, несомненно, повезло. И он её искренне любит. Он успокоился, и к нему вернулась уверенность в себе.
