С тяжёлым чувством бессилия он вернулся в Германию. Он сознавал, что ему не удастся победить в нравственном противостоянии с руководством партии. Моральные проблемы усугублялись большой материальной нуждой. Мысли о самоубийстве стали посещать его всё чаще. Не раз в это время он думал о том, что порой легче умереть, чем жить. Да и угроза ареста за убийство до выяснения обстоятельств дела тоже не миновала и вызывала постоянное напряжение. Но каждый раз его останавливало глубокое убеждение в неправоте ЦК и нежелание дать повод усомниться в виновности Гапона.
Пребывание в Европе без дотации партийных денег заставляло его соглашаться на любую работу. Однажды ему повезло. Друзья известили его, что одна французская ремонтно-строительная компания ищет инженера. Он сразу же послал свои документы, и его пригласили на собеседование. Элегантно одетый господин изучающе смотрел на сидевшего напротив него высокого молодого человека плотного телосложения. Его французский оставлял желать лучшего, да и профессионального опыта ему явно не доставало. Но его диплом с отличием известного в Европе Санкт-Петербургского Технологического института и очевидная харизма убеждали управляющего в том, что его стоит взять на работу.
— Надеюсь, у Вас хорошая еврейская голова, — произнёс он. — Я готов дать Вам шанс.
— Я Вас не подведу, — едва сдерживая радость, ответил Пётр.
— Вам следует незамедлительно переехать в Париж.
— Вернусь в Берлин и сразу же займусь этим вопросом.
— В понедельник жду Вас в компании, — сказал господин, давая понять, что разговор окончен.
Наконец, думал Рутенберг, он может отвлечься работой от мрачных мыслей о казни провокатора и нежелании вождей признать свою ответственность в ней. Упорное нежелание Азефа подтвердить его санкцию на ликвидацию Гапона и двусмысленные действия руководства партии, отвергавшего его требование провести расследование по этому вопросу, вызывали у него незаживающую душевную травму. Опальный революционер Рутенберг решил отойти от активной политической деятельности. Этому способствовало и его положение отступника, нарушителя партийной дисциплины, подменившего самостоятельными действиями точные указания высшего партийного органа. Каждый раз он наталкивался на несогласие опубликовать в зарубежных газетах и журналах его записки, которые откровенно и точно, но нелицеприятно для вождей партии, освещали всю эту историю, ссылаясь на несвоевременность такой публикации. Порой возникала мысль, что члены ЦК, спасая честь мундира, пытались освободиться от этого неприятного положения, и избрали его в качестве искупительной жертвы за свои ошибочные решения.
Работа в Париже и ближней провинции отвлекла его от мыслей о несправедливости Центрального Комитета, членов которого всегда считал искренними друзьями и верными товарищами. Она дала ему также возможность неплохо зарабатывать и вырваться из пут жестокой нужды. Он даже сумел переслать жене немного денег через отъезжавшего в Петербург товарища. Возвращение в Россию в атмосфере газетной травли, называвшей его провокатором и агентом Рачковского, было чревато арестом. Да и рабочие, не верящие в предательство их вождя Гапона, могли бы учинить расправу над организатором его убийства. Ему хотелось увидеть жену и детей, и в переданной нарочным записке Ольге Николаевне он просил её недели на две выбраться с ними в Париж. Через некоторое время она собралась к нему в Париж, и он встречал её на вокзале.
— Хорошо, что ты приехала, — сказал он, обнимая жену. — Жаль, что без детей. Я так по ним соскучился.
— Не смогла я их взять с собой. Женечка и Толечка простудились перед отъездом. Я даже думала вернуть билеты. Мама мне очень помогла и в последний день они стали поправляться.
— Я сегодня взял отпуск, чтобы тебя встретить. Завтра нужно выйти на работу. Управляющий волнуется, что мы не сдадим объект вовремя.
— Петенька, ты же никогда не занимался строительством?!
— Жизнь, Оленька, научит чему угодно. Этьен надеется на мои мозги. И, кажется, не прогадал. Ты себе не представляешь, в каком бедственном положении я был в Берлине.
— Спасибо за деньги. Лучше бы ты оставил их себе. У меня же издательство. И оно неплохо функционирует.
Рутенберг остановил экипаж и помог жене подняться в него. Они говорили о детях, друзьях, и Ольга Николаевна с радостным изумленьем смотрела на проплывающий по обе стороны Париж. Она ценила красоту Санкт-Петербурга, видела немало европейских городов, но этот поразил её своей необычной гармонией. Рутенберг снимал небольшую квартиру в квартале Монпарнас, в эти годы ставшим популярным местом проживания художников, скульпторов и писателей. Оставив вещи дома, они отправились пообедать в один из многочисленных кабачков. Ольга взяла с собой сделанные недавно фотографии.
— Пётр, посмотри на детей. Какие они милые.
— В тебя, Оля.
— Это тебе фотографии, дорогой. Как заскучаешь, достань из тумбочки и смотри на нас.
— Спасибо, милая.
