— Законный вопрос, господин Рутенберг. Казалось бы, у меня не было никаких причин враждовать с царским режимом. Но честный человек не будет молчать, когда видит пороки и продажность властей, угнетение и бесправие народа. Я начал писать и публиковать в моей газете роман «Господа Обмановы» — сатиру на царскую семью. Напечатать всё не успел, но роман разошёлся по стране в списках.
— Я вспомнил, мне мои друзья дали его почитать на несколько дней, — спохватился Пинхас. — Я был под сильным впечатлением, многое открылось моим глазам благодаря ему.
— Набор уничтожили, а меня сослали на пять лет в Минусинск. Правда, к концу года, приняв во внимание заслуги отца, меня перевели в Вологду, а оттуда я вскоре вернулся в Петербург. Потом меня опять выслали в Вологду с запретом всякой литературной деятельности. В том же году по состоянию здоровья выехал за границу. Во Франции стал членом масонской ложи. Оттуда перебрался в милую сердцу Италию.
— Я слышал, Александр Валентинович, что Вас и Горького называют Герценом и Огарёвым русской эмиграции, — сказал Рутенберг.
— Очень лестно для меня. Не скрою, я здесь много работаю и пишу. Вышло уже больше двадцати романов. Веду переговоры об издании собрания сочинений в Санкт-Петербурге, около пятидесяти томов. Не скрою, меня очень занимает тема еврейской государственности. Вы наверняка знаете, что в противовес Палестине англичане предложили Герцлю «план Уганды».
— Я, честно говоря, не слишком просвещён в сионизме, — произнёс Пинхас.
— Подумайте об этом. Палестина, конечно, тысячелетний исторический идеал, но она не в состоянии Ваш народ прокормить. Там камни и песок, одичалые горы, пустынные степи, мелководные реки, малярийное побережье, бедуины и саранча. А Уганда — райское место, где никто не будет мешать вам жить и развивать экономику.
— Для меня этот вопрос нов, но я непременно подумаю. Ещё недавно все мои мысли были заняты Россией и её проблемами.
Они ещё долго беседовали, рассказывая друг другу о своей жизни в благословенной Европе. Когда часы пробили двенадцать, Амфитеатров решительно поднялся и извинился за чрезмерную словоохотливость.
— О чём Вы, уважаемый Александр Валентинович. Я очень признателен Вам за такой нежданный визит ко мне. Я обязательно напишу Алексею Максимовичу.
— Поверьте, я напишу тоже. Будьте здоровы. Приезжайте ко мне в Кави ди Лаванья. Прелестное местечко, я Вас уверяю.
Они крепко обнялись, и Рутенберг ещё долго смотрел в след высокому и солидному господину, так неожиданно вошедшему в его жизнь. Амфитеатров скрылся во тьме улицы, и Пинхас вернулся в тёплый салон квартиры. Он уже сознавал, что эта встреча может стать началом большой многолетней дружбы.
В июне в конторе Рутенберга раздался телефонный звонок. Он сразу узнал грудной голос Горького с хрипотцой, вызванной многолетним туберкулёзом.
— Здравствуй, Пётр.
— Здравствуй Алексей Максимович.
— Здесь со мной Ленин Владимир Ильич. Завтра мы с ним уезжаем с Капри. Я хочу сопровождать его до границы с Францией. На обратном пути, когда буду в Генуе, я тебе позвоню. Мы с тобой давненько не виделись.
— Я буду счастлив, Алексей Максимович.
— Будь здоров, Пётр.
В трубке послышались сигналы отбоя. Пинхас положил трубку и несколько минут сидел, смотря в окно и словно высматривая там картины своей прекрасной жизни на Капри.
Покинув тот райский остров и поселившись в Генуе, Рутенберг продолжал оставаться с Горьким в тесном контакте, питавшем их взаимную дружбу. Он уже около трёх лет принимал участие в задуманной писателем реорганизации издательства «Знание» и в совместном итало-русском проекте, инициатором которого, по сути, и являлся. Идея его заключалась в переводе на итальянский язык и публикации в Италии произведений русских писателей.
Несколько дней он пребывал в предвкушении долгожданной встречи. Горький позвонил в полдень.
— Я в Генуе, Пётр. На вокзале.
— Так приезжай ко мне, Алексей Максимович. Адрес ты мой знаешь?
— Конечно, на конвертах твоих писем он мне оскомину набил, — усмехнулся Горький.
— Прекрасно, жду тебя. Сестра моя тоже будет тебе рада.
Он позвонил домой и предупредил Рахель. Дав указания сотрудникам, он вышел из конторы и пошёл путём, который почти ежедневно преодолевал уже года два. Стоя на маленьком балконе, он видел, как Горький сошёл с такси возле дома, и махнул ему рукой. Горький радостно ответил. Друзья обнялись на пороге и долго трепали друг друга по плечу. Рахель стояла в гостиной, улыбаясь дорогому гостю. Горький подошёл к ней и, взглянув на неё, поцеловал руку.
— Меня всегда волновала особая еврейская красота, — произнёс он, не отпуская руку зардевшейся от комплимента Рахели.
— Она не только красавица, но и отличная хозяйка, Алексей Максимович, — заговорил Рутенберг. — Обед она приготовила отменный. Располагайся, будь как дома. Мы живём скромно, но не жалуемся.
— А кто знает, Пётр, в чём счастье-то? Оно точно не в вещах, которые нас окружают, а в душе.
— Великий ты философ, — восхитился Пинхас. — Что ни фраза, то афоризм.
