Приведённая статья Соборного Уложения говорит еще и о том, как мудро относились русские законодатели к двум основным богатствам страны: к земле и к народу. Деньги церковь могла собирать с населения. Но ей строжайше запрещалось собирать земли и людей, обрабатывающих землю. В этом законе, кроме всего прочего, было установлено «в качестве общей меры для всех клириков, не только монастырских, но и всех прочих, одинаковую подсудность со всеми остальными людьми по всем недуховным делам» (там же, стр. 116), что, естественно, уменьшило доходы церкви. Более того, в 1650 году был создан Монастырский приказ, составленный из светских людей.
Никон отнёсся к Соборному Уложению отрицательно, назвав его «бесовским».
В 1649 году он в Новгороде помогал нищим одолеть голод, выделил в митрополичьем дворе отдельное помещение, где ежедневно кормили обездоленных, а один блаженный выдавал кроме этого нищим по куску хлеба. В воскресные дни он от имени митрополита выдавал каждому нищему деньги.
Слава о Никоне-нищелюбце разошлась по Новгородской земле. Люди были благодарны ему. И не было среди нищих у Никона врагов. Память нищих не только крепкая и прочная во времени, она имеет чудесное свойство пронизывать невидимыми нитями всех людей — богатых и бедных. И удивительного в этом ничего нет. От сумы и тюрьмы не зарекались во все времена и во всех странах мира. И на Руси тоже. В глубинах душ людских таился и таится, и не исчезнет этот подспудный страх: не тюрьмы бы, да не сумы бы — а все остальное притерпится, сможется, выдюжится. Никон искренно помогал нищим. О славе он в тот год не думал, но слава его уже родилась и не почувствовать её он не мог.
Узнав о Соборном Уложении 1649 года, Никон сделал первый серьёзный политический шаг, назвав по сути выдающийся документ «бесовским». Друг царя не мог так называть дело, в котором Алексей Михайлович принимал активное участие. Монарх, однако, внешне не отреагировал на «грубость» митрополита.
Уже в тот год в Новгороде, да и в Москве у Никона появились серьезные враги: потомственные, связанные местническими обычаями бояре, которым не нравилось возвышение кожеозерского монаха, его тяга заниматься, помимо церковных, делами мирскими, давать царю советы. Власть не знает границ. Она стремится к бесконечности, не желая понимать, что возможности человека, которого она влюбляет в себя, весьма ограничены.
Уже в Новгороде стало ясно, что Никона не любят подчиненные. Слишком строг был митрополит. Нищих-то привечал, и они, благодарные, разносили по Русскому государству вести добрые о нём. Вести нищих. Подчиненных не миловал, заставляя исполнять богослужение со всей строгостью. У него были замечательные певчие, он возил их в Москву, к Алексею Михайловичу, и слезы умиления согревали душу царя.
В 1650 году в Новгороде взбунтовался люд. Такое часто случалось в этом краю и раньше. По-разному гасились взрывы недовольства. Никон, слишком уверенный в себе, наложил проклятие на всех горожан, проявив полную политическую беспощадность. Ни один бунт, ни одно, даже самое массовое, восстание не втягивает в свои водовороты народ, но лишь часть его. Это Никону нужно было учитывать. Он учитывал только желание своего искреннего разума, холодного, упрямого. Узнав о незаслуженном проклятии, взбунтовался весь город.
Бунтовщики избрали себе в главари некоего Жеглова, которого Никон отправил из своих приказных людей в опалу. Новгородцы наотрез отказали в доверии царскому любимцу.
В Москву прибыли письма от противоборствующих сторон. Бунтовщики обвиняли Никона в жестокости, мздоимстве, пытках. Тот писал о том, что мятежники избили его, он харкает кровью, лежит и в ожидании смерти даже соборовался. Царь принял сторону митрополита. Бунт не затихал. И, наконец, Никон, получив великолепный политический урок, посоветовал Алексею Михайловичу простить новгородцев.
Бой с жителями великого города Никон проиграл, но это обстоятельство не повлияло на отношение всего русского народа к нищелюбивому митрополиту. И авторитет его в глазах царя продолжал расти.
В 1651 году Никон посоветовал монарху перенести мощи митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря в столицу. Это дело могло внушить народу «мысль о первенстве церкви и о правоте ее, а вместе с тем обличить неправду светской власти, произвольно посягнувшую на власть церковную». Царь не испугался этого, Никон отправился в Соловецкий монастырь.
В это время в Москве скончался патриарх Иосиф. Алексей Михайлович попросил своего друга возглавить патриаршую кафедру. Тот долго отказывался. Царь в Успенском соборе при народе низко кланялся Никону, умолял со слезами принять патриарший сан. Никон был строг. Он уже поверил в правдивость предсказания сельского гадателя в далеком детстве. Он хотел стать «российским царем». Алексей Михайлович лил горькие слезы, просил его.
«Будут ли меня почитать как архипастыря и отца верховнейшего и дадут ли мне устроить церковь?» — грозно спросил молодого царя пожилой митрополит.
