Незаслуженно обиженный на виду честного люда боярин заплакал горькими слезами и поспешил к патриарху. Тот, не понимая, что же произошло, написал царю письмо с жалобой на Хитрово. Но разве окольничий без ведома царя мог бы так вести себя по отношению к патриаршему боярину, князю Дмитрию? Вряд ли! Этого не понял Никон, не мог понять. Слишком он был уверен в себе, в своем друге — царе (!) Алексее Михайловиче. Не знал он, что у царей настоящая дружба (когда всё пополам, когда для друга ничего не жалко, кроме, естественно, любимой женщины) может быть только с царями, что даже если и существует в природе, в человеческом обществе мифическая возможность дружбы неравных на равных, то только не с царями. Не знал он, человек искренний во всех своих делах, что и у настоящей дружбы есть ограничения, что даже самый верный, самый лучший в мире друг не поделится с другом 1) своей любимой (или своим любимым) и 2) своей властью. Друг может поделиться табачком, куском хлеба, может спасти друга ценой собственной жизни, но свою любимую и свою власть он не отдаст другу.
Алексей Михайлович прочитал письмо с просьбой судить окольничего за оскорбление патриаршего боярина и лично ответил своему другу, что когда время позволит, он свидится с Никоном и обсудит возникшую проблему. Прошло несколько дней. Дел у Алексея Михайлович было много, времени (и желания) заниматься разбирательством инцидента у него не было.
Восьмого июля, на праздник иконы Казанской Богородицы, царь не прибыл в храм Казанской Божией Матери, где по обыкновению патриарх служил со всем собором, а еще через два дня Алексей Михайлович не явился в Успенский собор, где Никон служил по случаю праздника ризы Господней. Патриарх посылал людей к царю узнать, что же случилось. С ответом явился спальник, князь Юрий Ромодановский. Он объявил, что царь гневен на патриарха. Тот, не скрывая удивления, спросил о причинах гнева царского.
Из состоявшейся перепалки между спальником и патриархом любому человеку было бы ясно, что царь наконец-то решил стать полноправным самодержцем Российским, что он созрел для этой роли, что его поддерживают бояре, что у Никона нет ни одного шанса победить в неравной схватке… Ромодановский поставил точку в споре, громогласно заявив: «Отныне не пишись и не называйся великим государем; почитать тебя впредь не будем».
Никон был оскорблён, унижен, обижен лучшим своим другом! Все его последующие действия говорят, во-первых, о том, что он такого удара не ожидал, во-вторых, что он действительно серьезно мечтал о концентрации в своих руках полной власти; в-третьих, что даже важнейшие для государства церковные реформы он проводил до размолвки с царем, ведомый тщеславными надеждами. В самом деле, если бы Никон мечтал только о делах церковных, о завершении начатой им Реформации в русской церкви, то он легко бы смирился с положением, какое занимал до него тот же патриарх Иосиф, не стремившийся в дружеские царские объятия, а также другие патриархи (кроме Филарета).
Проведение реформ от этого не пострадало бы, скорее наоборот, — выиграло бы, если учесть, что Алексей Михайлович полностью поддерживал все инициативы Никона, касающиеся нововведений.
Но реформы нужны были патриарху не как цель, но как средство.
Несколько часов он обдумывал ситуацию и вдруг решил отречься от патриаршей кафедры. Патриарший дьяк Каликин, боярин Зюзин, друг Никона, уговаривали его, просили не делать этого, не гневить царя. Патриарх был искренно упрям.
Слова близких и верных ему людей (мало было верных людей у сурового Никона даже среди священнослужителей!) заставили призадуматься патриарха. Но слишком он был наивным и искренним, чтобы в тот миг взвесить все «за» и «против», чтобы найти верное политическое решение не очень уж сложной политической задачи. Он разорвал начатое письмо царю, сказал: «Иду!» и пошёл в Успенский собор.
Отслужив литургию, Никон повелел народу не расходиться, прочел несколько отрывков из Златоуста и сказал: «Ленив я стал, не гожусь быть патриархом, окоростевел от лени и вы окоростевели от моего неучения. Называли меня еретиком, иконоборцем, что я новые книги завел, камнями хотели меня побить; с этих пор я вам не патриарх…»
В Успенском соборе зашумел народ, не зная, как реагировать на отречение патриарха. А он продолжал говорить гневные слова. Не все его слышали. Но все понимали, что без государева указа дело решенным быть не может. Никон переоделся в ризнице, написал царю письмо и вышел к народу в мантии и черном клобуке, сел на последней ступени амвона.
Царь узнал о случившемся, но в Успенский собор не явился, чтобы утешить друга, помочь ему в трудную минуту. Алексей Михайлович послал к Никону князя Трубецкого и Родиона Стрешнева, тем самым еще раз дав понять патриарху, кто есть в Российской державе государь и самодержец.
