Боборыкин, желая выслужиться в очередной раз, донес царю об анафеме. Алексей Михайлович срочно созвал архиереев, рассказал обо всем и, обливаясь горючими слезами, воскликнул: «Пусть я грешен; но чем виновата жена моя и любезные дети мои и весь двор мой, чтобы подвергать такой клятве?»
Архиерей с трудом успокоил царя, после чего подготовка к собору продолжилась с еще большим рвением.
В мае 1664 года в Москву поступили письма от восточных патриархов, которые не смогли приехать на собор, зато ответили обстоятельно на все вопросы, касающиеся дела Никона. Поведение бывшего патриарха они осудили, известив царя о том, что Русский Поместный собор имеет право своей властью решить все вопросы, возникшие в русской церкви.
Но Алексею Михайловичу хотелось большего. Он знал, что авторитет Никона стал возрастать в народе и среди священнослужителей. Кроме того, царь сомневался в безусловной победе своих союзников на предстоящем соборе. Он вновь отправил на Восток послов с требованием уговорить патриархов прибыть в Москву. Никаких денег не жалел Алексей Михайлович для столь важного дела: Никона нужно было уничтожить!
Некоторые историки почему-то считают Алексея Михайловича человеком нерешительным, склонным к полумерам. Но продолжающееся несколько лет мероприятие по подготовке и проведению собора по делу Никона говорит о том, что он мог решать сложнейшие задачи и никакими полумерами в принципиальных вопросах он не довольствовался.
Никон тем временем совсем загрустил.
В ноябре 1664 года он поддался на уговоры боярина Зюзина и решил вернуться в Москву… патриархом! Доводы боярина были так слабо аргументированы, что поверить в них мог разве что ребенок. Или утопающий, хватающийся за соломинку. Наивный Никон, как и все наивные люди, был вечным ребенком. К тому же — бурный поток жизни тянул его ко дну. Тут и Зюзину поверишь.
Первого декабря Никон явился в Успенский собор, участвовал в богослужении как патриарх и отправил в царский двор человека с сообщением для государя о своем приходе. Ну разве мог здравомыслящий человек пойти на подобный шаг после всего случившегося! Ну разве мог царь прибыть к Никону в Успенский собор 1 декабря 1664 года?! Да нет, конечно же! Но загнанный, затравленный Никон не был в те дни и не мог быть человеком здравомыслящим… Царь не вышел к нему. Никон покинул Москву. Наконец-то он понял, что опала его окончательна, что возврата к прошлому не будет.
Зюзина пытали, приговорили к смертной казни, но царь отменил приговор боярского суда, и боярина сослали в Казань. Не очень суровое наказание! Впрочем, не наказание Зюзина странно в этом деле, а то, как удалось Никону со свитою монахов Воскресенского монастыря незамеченными проехать несколько десятков километров, явиться в Успенский собор? Любой противник низвергнутого патриарха наверняка бы выставил охрану у ворот монастыря, лазутчиков, осведомителей. Наверняка так и было, особенно если учесть, что люди Боборыкина постоянно отслеживали все перемещения в Воскресенской обители. Незамеченным он бы не проехал от берегов Истры к Боровицкому холму, и последующие события косвенным образом подтверждают это. А значит, царь наверняка знал о поездке Никона с того момента, как карета опального владыки выехала из монастыря. Почему же он не остановил это действо в самом начале? Может быть, потому что последующая сцена в Успенском соборе была спланирована союзниками Алексея Михайловича и санкционирована самим царём.
Никон вернулся в Воскресенский монастырь опустошенным, разбитым. Теперь ему оставалось только покорно ждать собора и надеяться на Бога. Больше ему надеяться было не на кого. Он даже на свое полемическое мастерство не мог положиться, зная, что серьезной полемики на соборе не будет, будет судилище!
Не зная, к кому обратиться за помощью, Никон совершил еще одну ошибку. Он написал пространное письмо о своей распре с царем и боярами, раскритиковал Уложение 1649 года, осудил внутреннюю экономическую политику царя, изложил своё весьма нелицеприятное мнение о Паисии Лигариде… Это письмо, написанное в духе князя Андрея Курбского, не просто выносило сор из избы, но обвиняло царя, бояр, священнослужителей, и Паисия Лигарида, и всех восточных патриархов (!), не отреагировавших на приезд опального греческого митрополита в Москву. Оно наверняка не понравилось бы патриарху Дионисию, и Никон обязан был знать это.
Но утопающий хватается за соломинку. Воскресенский пленник передал письмо родственнику, которого схватили люди царя, зорко следившие за монастырем. Содержание письма возмутило Алексея Михайловича, но он даже после этого не рискнул созвать собор. Ему не нужны были полумеры, он мечтал о полной победе над Никоном и еще об одной победе, о которой, быть может, не догадывались ни его союзники-бояре, ни священнослужители.
