Как мы видели, в бытность Веспасиана эдилом «…Гай Цезарь [Калигула] рассердился, что он не заботится об очистке улиц, и велел солдатам навалить ему грязи за пазуху сенаторской тоги». Тит ни в коем смысле не может сожалеть об ужасном конце обидчика отца, который случился на третьем году его жизни. Несмотря на детское предвзятое мнение, при преемнике Гая Калигулы, Клавдии, шансы первенца Веспасиана стали быстро расти. Тит воспитывался при дворе, оставив позади Квиринальский холм. Он был преданным компаньоном сына Клавдия, Британника, с которым учился вместе у одних учителей. Эта подробность, которую Тит позже будет подчеркивать, используя ее как связь с «хорошими» Юлиями-Клавдиями и свидетельство императорской легитимности, придает его ранним годам (о которых мало что известно) мифологические свойства. В пропаганде Флавиев он является актером второго плана в сказочной пантомиме: другом наследника престола, знакомым с дворцовыми порядками. Он сделал первый шаг по иерархической лестнице, был связан с двором, но не замешан в его делах, оставался достаточно незаметным, чтобы спастись от заговоров, — одним словом, ягненок, избежавший жертвоприношения. Так оно и оказалось в реальности. Если добродушие, которое впоследствии характеризовало его как императора, было действительно напускным в интересах популярности и безопасности, то Тит, находясь рядом с Британником, рано познал ценность лицемерия. Тит сидел за тем же столом, что и Британник, когда тот выпил смертоносный напиток, приготовленный порочным сводным братом Нероном. По рассказу Светония, «…даже питье, от которого умер Британник, пригубил и Тит, лежавший рядом, и после того долго мучился тяжкой болезнью».[260] В 55 году, будучи всего шестнадцати лет от роду, он вынужден был признать, что добрые дела не всегда кончаются хорошо, а дурные плохо. Это была формула цинизма, которая в ретроспективном взгляде дает основу для его оправдания.
Для Светония готовность Тита разделить несчастную судьбу друга является символическим актом, демонстрацией симпатии и, несомненно, намерением молодого человека показать свою преданность. Но, вероятно, здесь кроется нечто большее — эстафетная палочка, которую собирается поднять низкорожденный друг и которому вызванный Нарциссом физиогном сообщил, что именно он, а не Британник, унаследует величие своего отца. Если так, то акт узурпации со стороны Тита был подсознательным. Четверть века спустя он заказал для дворца золотую статую Британника и посвятил ему в своем присутствии другую — конную, из слоновой кости — на открытии Колизея. К этому времени целая жизнь прошла с того момента, как оба сына императоров — один увенчанный лавровым венком, другой ушедший из жизни — испили отравленную чашу. Светоний не дает нам усомниться в искренней привязанности Тита к погибшему Британнику или в его мотивах увековечивания их дружбы перед толпами римлян.
Когда Титу было двенадцать, на свет появился его брат, Домициан, а отец стал назначенным консулом — выразительный пример удачно исполненных римских гендерных ролей. Рождение Домициана и тем более восхождение Веспасиана не повлияли в значительной степени на жизнь Тита. Тем не менее этот символ мирского успеха — назначение на высшую должность «пути чести» как результат воинских достижений и высокого положения при дворе Клавдия — оказался иллюзорным. В отсутствие назначений после консульства Веспасиан исчез из публичной жизни на двенадцать лет. Его возвращение на высокое положение проконсула Африки привело к возобновлению контактов с императорским двором, на этот раз — Нерона. Тита больше заботила неустойчивая карьера отца, чем крики маленького брата: однажды в Гадрумете во время мятежа его забросали репой, а затем, когда обязательным стало подобострастное поведение, он зевнул во время театрального выступления императора. В предшествовавшие годы, проведенные в глуши, о которых мало известно, умерла Домицилла, и финансовое состояние семьи стало быстро ухудшаться. Смерть матери больше задела Домициана, чем Тита, то же самое можно отнести к падению престижа семьи. Домициан не мог надеяться на детство при дворе, учебу с лучшими римскими учителями, обучение политическим премудростям империи и нюансам пурпура. Ему не дано было также испытать чувство принадлежности к сильным мира сего, характерное для Тита до его восхождения и приобретенное, вероятно, вследствие приближенности к Британнику и милостивого отношения принцепса к Веспасиану. Если Домициана раздражал отказ в императорских благодеяниях, то Тит уже знал о превратностях такой судьбы и ее опасностях. Со временем по этой причине у братьев сформируется разная точка зрения на абсолютную власть.
