По правде говоря, лавры победы принадлежали (или должны были принадлежать) Веспасиану. Как мы знаем, он командовал пятидесятитысячной армией в Иудее и был опытным, искусным полководцем. Но Веспасиан избрал для себя более амбициозную кампанию. Когда отец Тита собирался стать новым правителем Рима (по утверждению Тацита, эту мысль внушил ему сын[265]), Тит остался в Иудее, чтобы завершить завоевание, присвоив себе трофеи и славу. В августе 69 года Муциан отправился в Рим во главе верной Флавиям армии. Он связал свою судьбу с Веспасианом, забыв прежнюю зависть, смягчив свою позицию благодаря обаянию и привлекательной внешности Тита. Целью Муциана было свержение Вителлия. В то же самое время Веспасиан с Титом совершили путешествие в Александрию. При необходимости Веспасиан собирался взять под свой контроль поставки зерна из Египта, обрекая на голод вителлианскую Италию, с тем чтобы вынудить ее сдаться.[266] Тит отправился дальше в Палестину. Здесь с помощью бывшего прокуратора Иудеи, Тиберия Юлия Александра, человека недюжинных военных способностей, он приступил к осаде укрепленного города Иерусалима.
Десятого августа 70 года от горящего факела римского солдата занялся пожар, уничтоживший Иерусалимский храм и способствовавший разграблению его сокровищ. Согласно иудейскому историку Иосифу Флавию, апологету Тита, этот не в меру усердный солдат действовал вопреки воле своего командира.[267] Более позднее классическое повествование Сульпиция Севера, навеянное, вероятно, несохранившимися отрывками из «Истории» Тацита, ставит под сомнение данное утверждение.[268] Когда истина невосстановима, источники не упоминают о раскаянии Тита, за исключением Светония, который приводит его слова на смертном одре о том, что ему не в чем упрекнуть себя, кроме одного поступка. Можно предположить, что он испытывал угрызения совести по поводу осквернения святая святых Иерусалимского храма и сожалел о жертвоприношении в честь римских штандартов, совершенном в тот же день на его территории, — это было двойное кощунство пламенем и кровью. Свидетельства Арки Тита, хотя она была возведена Домицианом после его смерти, обескураживают. В 70 году сгорел Иерусалимский храм. Его территория была залита кровью верующих. Стол хлебов предложения и его золотое убранство вынесли из храма на свет и отправили в Рим. Иерусалим, истощенный долгой осадой, более не сопротивлялся. Храм больше не восстановят.
В октябре и ноябре в палестинской Кесарии, затем в Бейруте Тит отпраздновал, соответственно, день рождения брата и отца. В обоих случаях Иосиф Флавий настойчиво утверждает, что торжества включали убийство нескольких тысяч пленников-иудеев, «которые погибали в поединках с дикими зверями или друг с другом либо их сжигали заживо».[269] Для современного уха это звучит отвратительно, но мнение римлян о зрелище измерялось только числом жертв. Подобно распорядителю, по колено в пепле и крови, Тит разделил свою славу с Веспасианом и Домицианом. Это был пример фамильного тщеславия Флавиев, пакт, заключенный за счет публичного страдания побежденных, приношение на алтарь семейных богов. Веспасиан, несомненно, одобрял эту политику. Вопреки тому, что пишет Иосиф Флавий, масштаб празднеств в честь дней рождений отца и брата не предполагает даже малейшей доли раскаяния. Именно этого следует ожидать от героя-победителя.
На следующий год Тит разделил с Веспасианом величайший триумф в римской истории. Процессия в честь победы в четырехлетней войне проходила по улицам столицы, а позади нее на веревках волокли Симона бар Гиора, предводителя восстания в Иудее, наказанного и униженного.[270] Несмотря на всю хвастливую символику уличного парада, Иудейская война не завершилась (ее закончит еще один родственник императоров, Флавий Сильва, который в 73 году штурмом возьмет Масаду, вынудив последний отряд повстанцев совершить массовое самоубийство). Главным из незаконченных дел Тита в этой кампании 71 года были отношения с иудейской царицей, которая приняла сторону Рима, воюя против своих соплеменников. Ее звали Береника.
Статуя в Афинах изображает Юлию Беренику «великой» царицей.[271] Сохранившиеся источники дают понять, что ее имя часто сопровождалось менее лестными эпитетами. Она была богатой, могущественной, сладострастной женщиной — при ней невозможно было не пасть жертвой Августовой пропаганды. Береника стала Клеопатрой Тита. В своих отношениях с восточной царицей, второй человек в роду Флавиев окажется одновременно более сильным и более слабым, чем Марк Антоний.
Как и в случае с брошенной Марцией Фурниллой, инстинкт политического самосохранения оттеснил на второй план более сложные жизненные принципы. Тит сохранил жизнь и римский трон. Или, возможно, Светоний ошибается, и со временем, когда аппетиты поубавились и страсть ослабла, самоотречение стало более легким делом.
