"А ведь это сам Сперанский... он, ей-Богу, он", - бормотал смотритель, с изумлением глядя на удаляющийся возок, которого темный кузов казался издали двигающейся копною. "Я его тотчас узнал... Да и как его не узнать! кто раз его видел, тот никогда не забудет... В последний раз я его видел, как он проезжал здесь в монастырь в одной коляске с государем... Вот судьба-то человеку - попович, а куда залетел!.. А я еще помню, как он в Невском, в стихаре, проповедь говорил... Уж и проповедь же на диво!.. Куда ж это он? По важному секрету, должно быть... И на подорожной - "по высо-чайшему-де повелению". Разве к этому корсиканцу, к Бонапарту, зачем посылают? Да, поди, больше не к кому... Эка штучка тоже, подумаешь, почище Сперанского будет..."
Смотритель поглядел-поглядел вдоль расстилавшейся перед ним за заставой московской дороги, прислушался к звяканью колокольчика, который, казалось, что-то иное вызванивал в ночном морозном воздухе, чем вызванивают обыкновенные колокольчики проезжающих, по
глядел на звездное небо, сообразил, по положению некоторых знакомых ему звезд - Ориона с Сириусом, которых он почему-то называл "заставным смотрителем с фонарем", - что недалеко уже утро, зевнул, перекрестил рот и тихо побрел в свой караульный домик.
Смотритель не ошибся. Таинственный возок действительно увозил Сперанского из Петербурга на житье в Нижний.
Что случилось - Сперанский сам не мог понять; но случилось что-то очень важное для него. Одно он понял, что это дело его врагов, результат их давнишней зависти к нему, к поповичу. Много лет они копались под него, и чем он поднимался выше, чем большую область захватывали его законодательные работы, тем более увеличивались ряды "землекопов", как он называл своих недоброжелателей, копавших ему яму. Теперь оказалось, что яма выкопана и он столкнут в эту яму. Но чья рука столкнула - он мог только догадываться, и догадывался верно: это был Балашов... Роковой вечер прошел для него как-то смутно, точно на всем лежал туман. Кипы бумаг, записок, проектов, докладов, лежавшие на столе, на этажерках, на конторке, казались какими-то мертвыми телами, из которых только что вылетела душа... "Все я это должен забыть... а забыть не могу..." Только личико Лизы, которая особенно ласкалась к нему в этот вечер, каким-то отрадным, живительным огоньком светилось среди этих разбросанных мертвецов... "Завтра, папа, я тебе новые стихи прочту, которых и Саша Пушкин не знает", - таинственно болтала девочка; но, взглянув ему в глаза, которые, казалось, высматривали что-то там, внутри где-то, она серьезно прибавила: "Ты, верно, опять какой-нибудь важный проект сочиняешь..." Проект... в голове у него проект новой жизни, темной, неведомой. Что же будет с ним? Кому достанутся эти груды бумаг, которые все как бы искраплены кровью его сердца, его заветными думами, - там помета карандашом, нотатки, вопросительные крючки!.. Кто прочтет в них его мысль, его душу? Балашов? Магницкий? А кто прочтет мысль на мертвом, строгом лице покойника?.. Только теперь он понял, что в этих работах, в этих кипах бумаг - его жизнь, его любовь, и другой жизни у него нет.
Когда тройка проезжала по Петербургу, на улицах ttbuio уже мало движения, потому что время перешло далеко за полночь. Город разом показался чужим, почти незнакомым: сидя в глубине возка, Сперанский испытывал такое чувство, как будто его везут в бурсу после каникул, а позади - мертвая Параня на столе, и у Данилы у попа опять, в большой колокол звонят...
Если что казалось Сперанскому несомненным, так это то, что имя его враги связали каким-то непонятным образом с именем Наполеона. Но как? Конечно, только посредством намеков, сопоставлений и произвольных выводов из них; но что связь эту устроили - это несомненно... Странно все это ему кажется: и бурса, и Параня, и босой семинарист - и рядом с этим семинаристом Наполеон, величайший гений войны... Непостижимо! А между тем все это так просто: и самое великое на земле, и самое малое, ничтожное уравниваются до ничтожества перед чем-то величайшим и непостижимым, которое разбросало в пространстве, в беспредельной дали, эти миры, эти светящиеся пылинки, которые перед ним, этим непостижимым, так же ничтожны, как Миша Сперанский, владимирский бурсак, и Наполеон, как жалкое звяканье этого почтового колокольчика и удары грома, потрясающего землю, эту жалкую, холодную пылинку. А на этой пылинке так много жизни и счастья! А разве в капле воды не так же много жизни и таких же живых, счастливых существ, как и на всей земле? Да, все это - и величие, и ничтожество - все это так только кажется, все это относительно - и все ничтожно! Нет, все велико и непостижимо! оспаривает упрямая мысль.
