Наконец, судя по афишам Ростопчина, что Москве несдобровать, они решились уехать в Авдотьино, тем более что старик Новиков давно ждал их к себе и извещал, что Иришиным ручкам предстоит немало работы в уходе за ранеными, которыми наполнена была не только его усадьба, но и все Авдотьино. Мавра наотрез отказалась покинуть свои ухваты, горшки, сковородки и прочие сокровища своих владений, уверяя, что она "их примет ухватом по-русски". Ямщик был тот же, который возил их в Авдотьино пять лет тому назад, и все также называл своих лошадей то "мухова кума", то "боговы", но только он уже не пел дорогой: "Что ты тра... что ты тра... что ты трааавонька..." О "фараоне" же с рыбьим плесом расспрашивал всю дорогу, чем особенно заинтересовал старушку, мать бакалавра, которая по-прежнему любила все "божественское" и чудесное, и только о том сожалела, что нет с ней теперь ее любимой странницы Авдевны.
Чем ближе подъезжали к Авдотьину, тем более Ири-ша чувствовала, что ею овладевает беспокойство. Конечно, это происходило от сознания того, что она скоро увидит раненых: с одной стороны, ей представлялось ужасным видеть страдания больных; с другой - она чувствовала, что каждого раненого она будет отождествлять с тем, кого она и в Москве ждала напрасно и образ которого мучительно наполнял всю ее молодую жизнь. И вдруг - ведь все может быть - и при этом лицо ее то бледнело, то вспыхивало - вдруг между ранеными, среди страданий и горя, она увидит его! При этом пальцы ее холодели, а в виски стучало молотками.
Но вот и плотина, где дедушка Новиков змею дразнил, а она "клевала" его в палку. Вон и пруд, в котором жили ученики Новикова - караси да окуни, наученные им по часам кушать и узнававшие его в лицо. Вон и пчельник виднеется, где она когда-то ночью подслушивала, как плачет пчелиная матка. А вон и усадьба. На дворе виднеются две фигуры... Так и есть! Это сам Николай Иванович с корзиною в руках, а за ним его "правая рука" беловолосый Микихейка, который уже вытянулся в порядочного парня... Неужели они опять идут кормить рыб? Нет, он шел навещать своих больных и доставить каждому из них либо лекарство, либо чего кисленького, либо чего сладенького - выздоравливающим, а Микитейка тащил за ним кое-какие необходимые припасы.
Старик очень обрадовался, увидав приезжих. За пять лет он еще постарел и сгорбился. Белая борода сделалась, казалось, еще мягче, еще как бы красивее, хотя приняла отчасти цвет волос Мнкитейки. Особенно старик был рад Ирише: вид постоянного страдания больных, разговоры с доктором то о безнадежности одного, то об ухудшении положения другого, приготовления к похоронам третьего, и смерть, кругом смерть - все это так истомило его душу, что старик искал присутствия детей как целительного лекарства; если б не тяжелый долг, который он сам на себя наложил, он целые дни проводил бы с деревенскими детьми, смотрел бы на их игры в лошадки, сам бы, казалось, готов был играть с ними, потому что только в них, в глупых детях, он видел непочатый угол того счастья, того блаженного неведения, которое люди сами у себя отнимают вместе с чистотою детства. Такою чистотою неведения, казалось ему, светились глаза Ириши, когда она, обняв его и гладя рукою его шелковую, холодную, словно серебро (на дворе стояло свежо), бороду, ласково говорила: "Ах, дедушка, как я соскучилась об ваших глазах - какие у вас глаза добрые!" А его глаза в это время светились такою нежностью, что готовы были, кажется, расплакаться... Вот где, вот на чьем невинном лице он может успокоить свою усталую мысль и свое упавшее воображение, переполненное картинами страданий и смерти.
Когда Мерзляков заговорил о Москве, о том, что ее, вероятно, мы потеряем, что это будет величайшее несчастие, старик горячо прервал его.
- Вы все там изростопчинились и потеряли головы! Ростопчин всех вас с ума свел - станьте-де все разбойниками и деритесь с разбойниками; да этак люди бы совсем загрызли друг друга... Вы говорите, что потерн Москвы величайшее несчастие, а я утверждаю, государь мой, что это - величайшее счастие и спасение России. Я сначала думал, когда Кутузова назначили главнокомандующим, что он поймет это - ведь он человек старый, почти мне ровесник: мне - шестьдесят девятый, а ему шестьдесят восьмой, - так думал, что доймет; а он не понял и вступил с Наполеоном в битву при Бородине... Не трогай он Наполеона, не показывайся ему даже на глаза со своей армией, отдай ему без выстрела Москву - и тогда Наполеон пропал бы.
И Мерзляков, и Ириша смотрели на него с недоумением. Мерзляков, впрочем, знал своего друга, знал его оригинальный, самостоятельный взгляд на все явления жизни, взгляд, всегда противоположный ходячей, обыденной философии века, и ждал разъяснения.
