- Нет! дальше от смерти! - вслух громко сказала она и поднялась с земли вся красная (она за бледностью давно уже не краснела).
В этот же вечер она уехала в гдавлую квартиру, в Леташевку. Кутузов помещался в простой крестьянской избе. Сильно билось сердце девушки, когда она, опрошенная ординарцем главнокомандующего, стояла в сенях избушки, занимаемой русским полководцем, и ждала возврата ординарца из самой избушки. Но вот дверь отворилась - маленькая такая, черная, низенькая дверца, - вышел ординарец, громко сказал: "Войдите" - и сердце, бившееся усиленно, разом упало... Хоть бежать - так впору!.. Она переступила через порог, ничего не видя и не помня, и остановилась как вкопанная: только теперь поняла она, какую дерзость сделала...
- Что тебе надобно, друг мой? - вдруг прозвучал над ее ухом добрый старческий голос.
Она подняла голову; глаза ее встретились с ласковым глазом старика, все лицо которого, казалось, говорило: "Бедный ребенок! и он ищет смерти! и его не пощадили!" Как очарованная, словно на образ, смотрела она без слов ла доброе лицо старика, и, вероятно, ее собственное лицо в этот момент было так наивно, так детски-глупо, что старик невольно улыбнулся.
- Что тебе, мой дружок? - сказал он еще ласковее, и девушке в его голосе послышалась такая ласкающая нота, как бы он говорил маленькому ребенку: "Агунюш-ки - агу, глупое дитятко".
- Я... я желал бы... иметь счастье быть ординарцем вашей светлости во все продолжение кампании и приехал просить вас об этой милости, отрапортовала она.
Вот тебе и на. Старик еще более улыбнулся... "Ну, можно ли сердиться на такого дурачка, можно ли взыскивать с этой глупой рожицы!" - говорило, казалось, старое доброе лицо... Ведь это совсем ребенок, даже усики ни одним волоском не пробиваются, а щеки и губы - совсем как у девочки...
- Какая же причина такой необыкновенной просьбы (старик, видимо, даже трунил над глупой рожицей просителя), а еще более способа, каким предлагаете ее, государь мой?
- Я!.. я не могу там оставаться... меня оскорбили... меня хотели расстрелять ни за что... А я этого не заслужил (она захлебывалась от своих слов)... Я родился и вырос в лагере, я любил военную службу со дня моего рождения, посвятил ей мою жизнь, готов пролить всю кровь мою, защищая пользы государя, которого чту, как Бога, и имея такой образ мыслей и репутацию храброго офицера, я не заслуживаю быть угрожаем смертью...
Она совсем захлебнулась и покраснела, как вареный рак, заметив выражение добродушной насмешливости на лице главнокомандующего при слове "храброго офицера". Она спохватилась.
- В прусскую кампанию, ваша светлость, - зачастила она, - все мои начальники так много и так единодушно хвалили мою смелость и даже сам Буксгевден назвал ее "беспримерною", что после этого всего я считаю себя в праве назваться храбрым, не опасаясь быть сочтенным за самохвала.
Кутузова, видимо, поразила эта речь. Он даже отступил назад.
- В прусскую кампанию! Да разве вы служили тогда? Который вам год? Я полагал, что вам не больше шестнадцати.
- Нет, ваша светлость, мне уж двадцать третий год... В прусскую кампанию я служил в конно-польском полку.
Кутузов как бы припоминал что-то. Лицо его вдруг стало серьезно.
- Как ваша фамилия? - поспешно переменил он тон.
- Александров, ваша светлость.
Слова эти произвели странное действие. Доброе лицо старика осветилось радостью, и он протянул вперед руки, как бы желая благословить девушку. Но он сделал не то - он обнял ее.
- Так ты Александров! - нежно говорил он, заглядывая ей в смущенное лицо и поворачивая его к свету. - Так это вы... Как я рад, что имею, наконец, удовольствие узнать вас лично! Я давно уже слышал об вас, давно... Останьтесь у меня, если вам угодно; мне очень приятно будет доставить вам некоторое отдохновение от тягости трудов военных.
Он, отойдя от нее, опять подходил к ней и клал на плечо руку, ласково оглядывая ее.
- Так это вы, - повторял он: - а! кто бы подумал!.. Рад, очень рад... А что касается до угрозы расстрелять вас, то вы напрасно приняли ее так близко к сердцу: это были пустые слова, сказанные в досаде.
Он остановился, отошел, снова подошел, хотел что-то спросить, но, услыхав шаги в сенцах, остановился.
- А! Александров, - повторил он как бы про себя. - А теперь вот что, дружок: подите к дежурному генералу Коновницыну и скаяште ему, что вы у меня бессменным ординарцем.
Девушка брякнула шпорами, отдала честь, повернулась и пошла. Взор старика следил за нею.
- Что это! вы хромаете? отчего?
Девушка опять вытянулась в струнку перед главнокомандующим. Грудь ее подымалась высоко, не по-мужски, и беленький Георгий трепетал на ней. Старик глядел на юного уланика с нежностью и сожалением.
- Вы не ранены?
- Ранен, но легко, ваша светлость: я получил контузию от ядра.
- Контузию от ядра! и вы не лечитесь! Сейчас скажите доктору, чтоб осмотрел вашу ногу.
Девушка сказала, что контузия очень легкая и что раненая нога почти не болит. "Говоря это, - пишет она в своем дневнике, - я лгала: нога моя болит жестоко и вся багровая".
