На дворе залаяли собаки... "Цыц, Валтерка!" - слышится голос на дворе. "Артем, это ты?" - другой голос, незнакомый. Что-то застучало в сенях. Шаги в зале - это звяканье шпор... "Кто бы это?" Кто-то уже на пороге. Свет от свечей падает на лицо; это Дурова.
- Папа! милый папа!
У старика вываливается трубка из рук. Он вскакивает, бледный, дрожащий, и обхватывает дочь, повисшую у него на шее.
"Папа!.." - "Надя! Надечка!.." - "Папа мой!.." - "Ангел! дочушка!"
Плачут и обнимаются, обнимаются и плачут... Подошел и мальчик: "И меня, Надя!" - Обнимают и целуют и его. - "Ах какой мундир! сабля! малиновые отвороты! шпоры! ах, Надя!"
- Господи! Казанска!.. Барышня наша! - раздается еще голос.
И Артем, и старая Наталья - все ахает да крестится... Мальчик весь красный... ;
Старик отец отошел в сторону, смотрит, молитвенно смотрит, губы его дрожат от счастья, нижняя челюсть трясется...
- Улан... офицер... с Георгием... Господи! - бормочет он. - Да что ж это!.. Надя! Надька! улан!.. да иди ж ты ко мне на руки, как прежде хаживала, - иди, иди, дитятко!
И он сел, и привлек к себе на колени дочь. Она уселась и страстно обхватила руками шею отца.
- Хороший мой! старенький... седенький...
- Вот она - Надька - ив рейтузах... улан у меня на руках...
И он то обнимал ее, прижимал к себе, отстранял, разглядывал ее лицо, руки, грудь, Георгия, то трогал ее ноги в жестких рейтузах и кавалерийских сапогах, то целовал лицо и руки, будто совсем рехнувшись от радости.
А ее капризная память переносит на берег Двины, далеко-далеко на запад... Она так же, как теперь здесь, сидит на коленях и обнимает и целует калмыковатое лицо... А потом это лицо - мертвое, под Бородином, мертвые веки надвигаются на мертвые глаза...
Все, все невозвратное воротила шальная память - и бедный уланик, уткнувшись носом в плечо отца, тихо, безутешно заплакал...
Эта же шальная память в одно мгновение поставила перед нею целые картины пережитого, незабываемого, незабываемые образы, речи, голоса: Бородино, Москва в пламени, плачущий Бурцев, милый профиль мертвого калмыковатого лица...
- О, проклятый, проклятый год! - невольно вырвалось у нее из груди. Никогда я его не забуду!..
Не забудет никогда этого года и история - этот скорбный лист хронического безумия человечества.
ДОКУМЕНТЫ
Письма, воспоминания
ВЕРШИТЕЛИ ЕВРОПЕЙСКИХ СУДЕБ В ВОСПОМИНАНИЯХ КНЯЗЯ МЕТТЕРНИХА
Алексанадр I
Нарисовать точный портрет Александра Первого - задача нелегкая. Лучшую характеристику его дал Наполеон.
Как-то в разговоре со мной в 1810 году он спросил меня: близко ли я знаком с Александром? Я ответил ему, что мне приходилось встречаться с Императором только в его бытность в Берлине.
"Возможно, - сказал мне на это Наполеон, - что судьба вас и еще раз поставит на его пути. В Императоре Александре есть большая сила очарования, которую испытывает всякий при встрече с ним. Если бы я сам был способен отдаться непосредственно личным впечатлениям, то я привязался бы к нему от всей души, но наряду с его высоким интеллектом и умением очаровывать всех окружающих, в нем есть еще что-то, чего я даже не сумею точно определить. Поясняя свою мысль, я мог бы еще сказать, что это "что-то" заключалось в том, что во всем и всегда ему не хватало чего-нибудь. Страннее всего то, что вы никогда бы не могли заранее определить, чего ему не хватит в данный определенный момент, так как это "что-то" всегда являлось новым, неожидаемым и противоречивым".
Предсказание Наполеона, предвидевшего.. в силу тогдашних событий, возможность новой встречи с Александром, было пророческим, хоть он и не подозревал, что это произойдет так скоро.
Три года спустя нас судьба столкнула настолько близко с императором, что виделись мы с ним ежедневно. Продолжалось это тринадцать лет, постоянно менялось и переходило от самого искреннего расположения к более или менее заметному охлаждению, доходило иногда до ссор - и тайных, и открытых.
Каждая переживаемая нами фаза только лишний раз давала мне повод убедиться в правильности данной царю Наполеоном характеристики.
Со своей стороны, долгое личное общение с Александром Первым, странно неровное и полное неожиданностей, дало и самому мне возможность яснее определить его личность.
Мне кажется, что самой удачной формулой определения характера Александра была бы следующая: в характере Александра странно уживались мужские достоинства с чисто женскими слабостями. Александр был, без сомнения, умен, но ум его, тонкий и острый, был, положительно, лишен глубины. Он одинаково безгранично увлекался ложными теориями и потом сомневался в них. Все его решения всегда были приняты под давлением и влиянием приятных для него идей. Сами эти идеи зарождались в его мозгу точно по вдохновению, и он ухватывался за них с невероятным жаром. Влияние такой блеснувшей неожиданной мысли шло быстро и, наконец, доминировало над всем остальным. Это было на руку истинным авторам внушенной царю идеи и давало им полную возможность осуществить свои личиые планы.
