— Такую девушку отвезти — одно удовольствие, — он снова покраснел, — сколько времени-то прошло?
— Полгода, — я торопливо отстегивала ремень безопасности, надеясь как можно скорее смыться из этой машины. Обстановка перестала мне нравиться.
— Ну что, до встречи через полгода, — он улыбнулся. И когда я уже захлопнула дверь, прыгнув в ледяную жижу у поребрика, добавил, — и все-таки вы изменились.
Родной двор быстро напомнил о моем прошлом приключении. Даже стало забавно — теперь я смогла бы справиться с ними и сама, без чужой помощи. Ежась от холода, я быстро пошла наискосок, поглядывая по сторонам — мне даже
Странное это ощущение, возвращаться в дом, который уже не твой. Вроде бы все как раньше: и выщерблена на двери лифта, и «Дима-лох» на стене — все такое же, каким я видела это несколько лет подряд. И все же неуловимо другое. Я на мгновение вспомнила расторопного Ипполита, ковровую дорожку и незаметную прислугу — и мне стало почти грустно от того, что жизнь бывает такой разной.
Впервые за много лет домой мне пришлось звонить — ключи я забыла в Институте — это оказалось довольно странно. Я будто пришла к себе домой, а в гости. Торопливые шаги, щелканье замка...
— Привет... — Мама смотрела на меня поверх очков, и ее губы сами собой расплылись в улыбке. — Проходи.
Я улыбнулась, прошла внутрь и с облегчением скинула мокрые сапоги.
— Как хорошо дома!
Наша маленькая прихожая с вечной стопкой книг «на выброс» у двери, и вешалка с давно не нужными пальто и даже оторванный угол обоев, который я помню уже лет 7 — все было таким родным и своим!
— Кофе будешь? — Крикнула мама из кухни, пока я пыталась найти под вешалкой свой старые тапочки. Каждая мелочь вызывала в душе волну тепла — я дома.
— Ага! — Пройдя в темную кухню (мама не любила вечерами включать полный свет), я по привычке втянула воздух: запах кофе, чуть-чуть старыми книгами от стоящего рядом шкафа, едва уловимая нотка табака... Запахи дома.
Вот странное дело. У меня дома все сверкает и блещет, у половины вещей я даже не знаю назначения. А тут все старенькое, обветшалое и вроде бы всему пора на помойку, но какое удивительное ощущение уюта оно создает! Я медленно провела рукой по скатерти на столе и улыбнулась.
— Ты чего? — Мама поставила передо мной высокую кружку с дымящимся кофе. — Странная какая-то...
— Да так, — я засмеялась, привычно перекидывая волосы на одну сторону, — что-то на лирику потянуло.
— Бывает, — она прихлебнула кофе из своей извечной высокой чашки, сто лет назад привезенной единственной подругой откуда-то из Чехии.
Некоторое время я просто пила кофе большими глотками, то и дело обжигаясь и морщась. Мама пристально меня разглядывала, чуть хмурясь.
— Сколько мы не виделись? — в ее голосе не было и намека на обиду, но мне вдруг стало стыдно.
— Ну, — я отставила кружку и прислонилась спиной к стене, — месяца три наверное...
— У тебя волосы потемнели.
Я удивленно взглянула на маму.
— И лицо стало
Я послушно выбралась из угла, и встала по весь рост, стараясь не сутулиться и обеспокоенно поглядывая то на себя, то на нее. Мама закусила прядь волос, как всегда делала в задумчивости, и промеряла меня взглядом сантиметр за сантиметром. Через пять минут этой молчаливой пытки и не выдержала:
— Мам, ну что такое!? Скажи уже!
Она молча встала, зажгла люстру и подтолкнула меня к зеркалу в шкафу.
— Чирик, ты изменилась.
Не могу сказать, чтобы я прямо не видела себя вообще все это время. Видела конечно — бегом, опаздывая на работу, только проверить, не на левую ли сторону рубашка, чистые ли джинсы. Волосы не дыбом — и ладно, побежали. Вся моя жизнь последние месяцы выражалась в одном простом слове: «бегом». Мне некогда было себя разглядывать.
Я себя не узнала. Я привыкла видеть в зеркале плотноватую девушку с серыми волосами и серыми глазами, с болезненно-желтоватой кожей и неловкими движениями, будто навсегда застрявшую в переходном возрасте, когда всех частей тела слишком много.