Слово «доярка» было знакомо ему с детства. Виктор попытался связать отрывочные образы.
– А мне всегда казалось, что дойка коров – интересное занятие, – нерешительно сказал он. – Запах лютиков, бодрость, свежий воздух.
– Холодно, сыро, а только закончишь доить – эта чертова тварь лягнет ведро, и оно опрокинется. Давай не будем говорить о коровах. И об овцах. И о гусях тоже не будем. Я нашу ферму просто ненавидела.
– Понимаю.
– А еще, когда мне было пятнадцать лет, меня хотели выдать за двоюродного брата.
– Не рановато?
– Да нет… В наших краях все в таком возрасте выходят замуж и женятся.
– Почему?
– Наверное, чтобы было чем занять субботний вечер.
– А-а.
– А ты разве не хотел кем-нибудь стать? – спросила Джинджер, вложив весь пренебрежительный смысл вопроса в одно коротенькое местоимение.
– В общем-то, не хотел, – ответил Виктор. – Каждая работа выглядит интересной – пока ею не займешься. В конечном итоге работа всегда останется работой. Пари держу, что даже такие личности, как Коэн-Варвар, вставая по утрам, думают: «Ох, только не это, опять целый день топтать подошвами сандалий эти скучные золотые престолы!»
– И что, он в самом деле этим занимается? – с невольным интересом спросила Джинджер.
– Да. Если верить рассказам.
– Зачем?
– Понятия не имею. Такая у человека работа.
Джинджер зачерпнула пригоршню песка. В ней обнаружились крохотные белые ракушки, оставшиеся лежать в ладони, после того как сам песок тихими струйками просочился сквозь пальцы.
– Помню, как в нашу деревню приехал цирк, – сказала она. – Мне было десять лет. В цирке выступала девушка в трико с блестками. Она ходила по канату. Даже могла кувыркаться на нем. Все кричали, хлопали. Мне тогда на дерево влезть не позволяли, а ей хлопали. Вот тогда-то я все и решила.
– Ага, – сказал Виктор, пытаясь разобраться в тайнах психологии. – Ты решила, что обязательно должна кем-то стать.
– Не угадал. Тогда я решила, что стану больше чем кем-то.
Она швырнула ракушки в сторону заходящего солнца и рассмеялась.
– Стану главной мировой знаменитостью, все будут в меня влюбляться, и я буду жить вечно.
– Всегда полезно знать, чего хочешь, – дипломатично заметил Виктор.
– Знаешь, в чем трагедия этого мира? – продолжала Джинджер, не обращая на него ни малейшего внимания. – Трагедия его в том, что здесь полно людей, так и не узнавших, кем они хотят стать или в чем заключается их талант. Сыновья, пришедшие в кузницу потому, что там работали их отцы. Неподражаемые флейтисты, которые состарились и померли, так и не увидев никогда музыкального инструмента, и по этой причине ставшие не флейтистами, а пахарями-недотепами. Таланты, которые так и не были обнаружены… Возможно, при рождении эти люди ошиблись временем, поэтому их таланты так никто и не открыл.
Она перевела дыхание.
– Трагедия в том, что некоторые люди так и не узнали, кем они могли бы стать. Всему виной – упущенные возможности. Так вот, Голывуд – моя возможность, и это время – мое! Ты понимаешь?
Виктор ничего не понял из ее слов.
– Ага, – кивнул он.
Магия для простых людей, как говорит Зильберкит. Кто-то крутит ручку, а ты чувствуешь, как жизнь становится иной.
– И это касается не только меня, – продолжала Джинджер. – Эта возможность дана всем нам. Всем тем, кому не удалось родиться волшебниками, королями или героями. Голывуд – это большой кипящий котел, и на его поверхность всплывает уйма необычного, непривычного. Все кругом находят себе новые занятия. Ты знаешь, что женщинам в театрах играть не дозволено? Зато в Голывуде это можно. В Голывуде находится занятие даже для троллей, и находятся тролли, которые им занимаются, а не головы людям разбивают. А что делали рукояторы до того, как появились ручки, которые нужно крутить?
Она неопределенно махнула в сторону далеких огней Анк-Морпорка.
– А скоро найдут способ соединить движущиеся картинки со звуком, и тогда появятся люди, которые невероятно здорово умеют делать… умеют звучить. Пока они об этом и не догадываются, но они уже на подходе. Я их чувствую. Они совсем рядом.
В глазах ее полыхало золотое пламя. «Возможно, в них отражается заходящее солнце, – подумал Виктор, – однако…»
– Если бы не Голывуд, сотни людей никогда бы не узнали, какое занятие им по душе. И многие тысячи благодаря ему могут забыться на час-другой. Весь этот треклятый мир содрогнулся и закачался.
– Вот-вот, – сказал Виктор. – Это меня и пугает. Нас словно сортируют, располагают по ячейкам. Мы думаем, что мы пользуемся Голывудом, а это он использует нас. Всех без исключения.
– Использует? Для чего?
– Не знаю, но…
– Возьми, к примеру, волшебников, – снова заговорила Джинджер, пылая негодованием. – Кому какая польза от их магии?
– Прежде всего, магия сохраняет целостность мира… – начал было Виктор.
Но Джинджер менее всего была настроена выслушивать возражения.
– Они, конечно, мастера создавать волшебные огни и всякие курьезы, но пусть бы они попробовали сотворить каравай хлеба!
– Можно и каравай, только на очень короткое время, – тушуясь, сказал Виктор.
– Что-то я не поняла.
