Я так и не постигла того, что живу, а тебя нет. Просто смирилась с фактом: жизнь продолжается. Батальон живет, воюет. В бою, когда я под огнем вытаскиваю раненых, мысли о тебе отступают. Чем труднее бой, тем меньше думаю я о тебе. Мы все живем и воюем, хотя почти в каждом бою погибает кто-то еще, и горе, такое же опустошительное, как мое, летит к родным и близким погибшего. И каждый раз я с удивлением думаю: «А жизнь продолжается…» И в то же время невозможно представить, чтобы с чьей-то гибелью наступили бы мрак и уныние.
Теперь-то я знаю: сил, физических и духовных, в человеке больше, чем он сам предполагает. Я уже могу думать — и это теперь не кажется кощунственным — о том, что со смертью всех, знавших тебя, ты уйдешь из жизни бесследно, как, впрочем, уходят все, кроме героев, талантов, гениев. Их имена будут жить дольше — до поры, пока затмятся именами новых героев, новых талантов и новых гениев. Огромные массы человеческих судеб вершились на земле. А многих ли из них мы знаем? И многих ли героев, талантов, гениев из тех, что жили на земле, можем назвать поименно? И что останется после нас? Ничего…
Неправда! Безымянными, слитыми воедино, в один общий пласт жизни страны, останутся наши дела, все достигнутое, построенное, созданное. Суть наших деяний станет Историей. И чем больше имен оставит после себя наше время, тем ярче будет его свет, тем сильнее будет оно питать сердца и души потомков.
Жизнь и время врачевали мою рану, приглушали боль, прятали в глубины моей Истории, чтобы несла я ее, невидимую, до конца дней. Теперь я смотрю в минувшее, как, взойдя на курган, смотрят на пройденную дорогу, трудную и длинную, начало которой уже не видится.
Но до сих пор, когда я слышу твое имя или вижу человека, похожего на тебя, у меня сильно и больно екает сердце. И каждый раз, когда я слышу слова из песни «Землянка наша в три наката, сосна сгоревшая над ней», я вспоминаю сосновый бор, в который мы передислоцировались после боев на Курской дуге, и заново переживаю поездку в Карачев, весть о первом военном салюте и нашу свадьбу в землянке под обгоревшей сосной…
Послевоенные десятилетия — когда успели они пролететь?
Да, выросло новое поколение. Вырос и служит в армии твой сын.
Да, восстановились разрушенные войной и стали лучше, чем были до нее, города. Жизнь стала совсем иной, и я уже ощущаю себя в ней крохотным осколком Истории.
Люди нашего поколения — еще далеко не старики — видели и знали такое, о чем молодежь слушает недоумевая: неужели в наш двадцатый век не было мощных электростанций и почти во всех деревнях России висели в избах керосиновые лампы? И не был расщеплен атом? И не было космических полетов? И телевидения? И магнитофонов? И реактивных самолетов? И пересадок сердца?..
Да, не было. А всякие грузы в городе возили на лошадях. И рабочие таскали кирпичи на леса строек на спинах. И большинство парней и девчат даже в праздники щеголяли в тапочках, а вместо блузок носили майки с рукавчиками.
Помню, в городе всего несколько семей имели патефон. Его заводили, поставив на подоконник, чтобы каждый слышал и знал: в этой квартире есть патефон!
Потом, уже после войны, патефоны появились во многих домах, и тех, кто пытались удивить соседей и прохожих его музыкой, стали называть мещанами. Современный мещанин всюду носит с собой транзистор, включенный на полную мощность. Но и транзистором теперь никого не удивишь.
Очень многого, что сегодня привычно и буднично, не было какие-то четверть века назад. Жизнь изменилась неузнаваемо. А война все еще зримо и незримо присутствует в ней.
И сегодня еще умирают бывшие солдаты от ран и от болезней, связанных с ними.
И параличи — последствия военных контузий, настигают их, приковывают к постелям.
И все еще горюют солдатские вдовы.
И выросли дети, так и не видавшие своих не вернувшихся с войны отцов.
И живут на земле инвалиды — безногие, безрукие, обгоревшие, с розово-белыми, смазанными огнем лицами.
И они, эти инвалиды, и все те, кого называют ветеранами войны, в еженощных снах своих все еще ходят в атаки, прорывы, разведки и ведут бои в оперативной глубине противника. И те, кому не довелось закрывать собой амбразуры дзотов и дотов, таранить «тигров», гранатами подрывать себя, окруженного врагами, делают это теперь в страшных солдатских снах.
Эти сны тяжелы, как бои. И мы, погибшие сегодня, воскресаем в завтрашнем сне, чтобы снова воевать и снова громить врага.
И лежит в наших сердцах ни с чем не сравнимый сплав горького, пронзенного болями и радостями войны счастья, и, вспоминая пройденное, мы вновь переживаем фронтовую слитность сердец, мыслей, действий.
И разве это так уж плохо — вспоминать, как брали мы высоты и как, отбивая у врага города и деревни, леса и поля, покоряли высоты Мужества, Долга, Верности, Дружбы? Нет, нам нельзя без встреч и воспоминаний. Ведь мы, однополчане, — да простят нас близкие! — самые дорогие друг для друга люди: родные по фронтовой судьбе!
