У меня нет любимых цветов, Я люблю их всякие. Но действительно, почему ромашки?.. Я так и не ответила на этот вопрос и лишь потом, спустя много дней, вспомнила, что ромашки, высокие, с крупной ярко-желтой серединой, росли в нашем дворе там, у моря. Я всегда носила их на могилы моей тетушки и твоей мамы. Вероятно, память об этом, как и обо всем, что имеет хоть какое-то отношение к тебе, живет во мне подспудно и в какую-то минуту, в какой-то час вспыхивает ярко, чтобы никогда уже больше не угасать.
Свята память о товарищах по боям в Одессе, Севастополе, Сталинграде. И города эти — как родные. И встречи с теми, кто в боях за них остались живыми, волнуют, очищают, подымают над миром обыденного. И все-таки танковая бригада, в которой я встретила тебя, роднее и дороже. И встречи с ее ветеранами желаннее других. И случайно услышанное название малознакомого города, где она создавалась, волнует не меньше. Потому что с именем родившейся в этом городе бригады связано твое имя. В следующем году ветераны танковой бригады снова собрались в День танкистов. Теперь я ждала здесь тех, с кем ходила в бой — бывших механиков-водителей, башнеров, заряжающих, радистов-пулеметчиков, взводных и ротных. Из нашего, из третьего батальона!
И вдруг я, столько лет жаждавшая встречи с ними, поняла: мне страшно. Страшно, что они будут говорить о тебе как о моем муже. А я после войны никогда и никому не говорила об этом. Потому, что есть Шурик. И Зина, его мать, навряд ли сказала сыну, что вы перед войной разошлись. Зачем? Ведь это, в сущности, такое пустячное признание могло омрачить память об отце или, наоборот, навести сына на мысль о том, что в разводе виновата она, мать. Дети всегда в таких случаях винят одну из сторон.
«Твой отец погиб на фронте» — так, конечно же, должна была сказать Зина Шурику. И если у нее другой муж, она объяснила: это — твой отчим.
Так думалось мне. И потому, когда в разговоре с однополчанами заходила речь о тебе, я называла тебя, как чужого, — «подполковник», «комбат». Сердце переворачивалось от нелепости этих спокойных, холодных слов. И — боже мой! — что обо мне думали ребята, свидетели нашей любви? Но мысль о Шурике поддерживала меня, давала мне силы не считать себя твоей вдовой.
Читаю надпись на карточке, сделанную тобой во Львове, и до сих пор ловлю себя на чувстве грусти, окрашенном радостью: «Любит!» Будто ты в командировке в соседнем городе…
Но однажды все рухнуло. Подруга прочитала написанные тобой слова, задержала взгляд на твоем лице.
— Это человек, которого ты любила, — сказала она, хотя я никогда не посвящала ее в тайну наших с тобой отношений. Спросила: — Он погиб?
— Да.
— А почему здесь написано «любил»? Разве он знал, что погибнет?
— Ну что ты? — Я взяла карточку, перечитала надпись. Да, здесь написано — любил: черточка от твоего имени проходит через букву «т» и делает ее похожей на «л». Но как же я не замечала этого раньше, в течение многих лет? А может, ты действительно чувствовал, что погибнешь? Тебя и так называли счастливчиком: Орловско-Курская, Каменец-Подольская, Львовско-Сандомирская операции — в других батальонах за это время уже по два-три комбата сменилось… Ты смеялся в ответ:
— Немцам всегда одного дня не хватает, чтобы разделаться со мной: мои орлы досрочно громят их.
Да, сорок четвертый — не сорок первый…
А «любил»… Что ж, теперь это слово звучит, как и должно, — в прошедшем времени.
Готовлюсь к свиданию с прошлым. Группа ветеранов — среди них и Сильвестр Проскурин — отправляется по местам боев. Еду с ними.
И вот та самая дорога, по которой четверть века назад мы везли тебя во Львов. Иногда хлестнет сердце похожесть осевшего в памяти с тем, что мелькнет за окном машины. Хочется остановиться, осмотреться, вспомнить. Но я не одна. И автобус несется без остановки. Наконец Львов… Улицы, улочки, переулки, площади — все такое знакомое! И вместе с тем незнакомое… Что-то угадывается смутно: вот вроде бы та же часть улицы и арка, под которую я втаскивала раненых. Но вот еще одна точно такая же арка… Вот улица, похожая на ту, по которой мчались две наши «тридцатьчетверки», а навстречу вылетел из-за угла немецкий танк, и передняя «тридцатьчетверка» на полном ходу схлестнулась с ним… И эта, углом выходящая улица, тоже очень знакома… А может, я найду улицу, дом и железные узорчатые ворота того двора, в котором мы остановились, когда привезли тебя? Так хочется стряхнуть туман давности и узнать, узнать улицы, переулки, здания — все!
Вдруг я увидела впереди мраморный, сияющий белизной полировки столб. Памятник Мицкевичу!
