Последовав примеру, Саттон начала суетиться так же, как девушка рядом, – ну натуральное светопреставление, – устанавливая кресло на идеальное место. Устроившись поудобнее, она сняла туфли и погрузила пальцы ног в траву. В зелени оказалось что-то липкое. Она с отвращением передвинула кресло, и металлические ножки гулко лязгнули по каменной тропинке, что было так же отвратительно, как липкая трава.
Девушка, читающая Достоевского, тихонько смеялась, отмечая какой-то отрывок в книге. Только студентка могла найти что-то смешное в его жутких романах.
Деревья слегка шевелились под дуновением ветерка, трепыхались листочки. С неба падало перо. Над Саттон пролетел пестрый голубь, мужчина справа включил диск Энии, а умная девушка с короткой стрижкой перевернула страницу и вздохнула. Французы сидели на краю зеленой лужайки и с тоской смотрели на траву, словно хотели порезвиться на ней, но мешал невидимый барьер. Девушка снова вздохнула, и Саттон подумала: «Вот он, Париж».
В конце концов ноги, лежащие на твердом зеленом кресле, затекли, Саттон встала, потянулась, снова замотала шарф и пошла в свою квартиру.
Пока она шла мимо метро «Эколь Милитер», в голове снова крутилась история про умирающую королеву. Саттон хотелось есть и пить, и надо было в туалет, поэтому она зашла в кафе неподалеку от дома. Поев, она заказала кофе, вытащила блокнот и снова начала писать, поразившись, с какой легкостью смогла погрузиться в сцену, над которой работала.
Саттон так ушла в новый мир, что не услышала сирену, пока та не завыла прямо перед баром.
Спина Саттон окаменела, и она выронила ручку. Во рту вдруг пересохло, в груди гулко забилось сердце. Стоящий у локтя кофе уже остыл, на краю чашки подсох коричневый след.
Флики, как называли парижскую полицию, насколько знала Саттон, мчались по улице в ее сторону, и от сирены по спине бежали мурашки. У нее перехватило дыхание.
Нет, нет, нет, нет!
Она опустила голову, скрыв лицо под волосами. Муза ускользнула, забившись в свой уголок, подальше от острых зубов памяти.
Машины проехали мимо, сирены затихли вдали. Тиски на груди ослабли. Она сделала вдох, затем еще один.
– Вы что, в бегах?
Голос напугал Саттон, она подскочила, сбив чашку тыльной стороной ладони. Остатки эспрессо пролились на стол, на открытую страницу блокнота. Слова расплылись в черно-синем озерце. Саттон судорожно промокнула их салфеткой, понимая, что это бесполезно. Они потеряны.
Сидящий рядом мужчина вскочил, чтобы его не забрызгало.
– Alors, – сказал он, – вы вся на нервах. Дайте угадаю. Вы кого-то убили и рванули в Париж под фальшивым именем, чтобы избежать тюрьмы?
Саттон с трудом удалось не вытаращить глаза. Какой незнакомец скажет подобное?
Похоже, французом он не был, во всяком случае, Саттон улавливала акцент. Англичанин?
– Вы меня напугали, – беззаботно ответила она по-французски, плюнув на блокнот.
Слова все равно безвозвратно потеряны. Три из двадцати написанных страниц полностью испорчены. Саттон могла только молиться, чтобы воображение сохранило образы, пока она снова их не запишет.
Она откинулась на спинку стула. Официант принес новый кофе, бормоча себе под нос что-то о неуклюжих клиентах.
– Нет, я не убийца. Я в отпуске. Впервые в Европе. Просто раньше я никогда не слышала сирен, только в кино.
Поразительно, как легко слетела с языка ложь. Впрочем, не совсем ложь. Саттон просто вошла в образ другого человека, вот и все. Она здесь не для того, чтобы заводить друзей.
– Для человека, ни разу не бывавшего в Париже, вы отлично говорите по-французски. И вообще, каждая женщина должна пожить в Париже. Это просто необходимое условие для полноценной жизни, mais non?
– Согласна. Вот почему в школе я несколько лет учила французский.
Она наконец встретилась с ним взглядом и увидела, что мужчина загадочно улыбается. Конечно, он был красив, ведь это Париж: темные, коротко стриженные волосы, властный ястребиный нос, голубые глаза. По-настоящему голубые. Он был молод, лет двадцати пяти, в джинсах и серой футболке. Очень привлекательный мужчина. Саттон быстро перевела взгляд обратно на испорченный блокнот.
Мужчина протянул руку.
– Раффало. Константин Раффало.
– Enchantée[10], – ответила Саттон, пожимая руку, прохладную и шершавую, дольше необходимого. Потом она встала и бросила на стол два евро. – Au revoir, monsieur[11].
Она вышла из лабиринта стульев и столиков. У французов есть удивительная способность сидеть буквально друг на друге и не замечать, что говорят или делают другие, поразительное чувство такта. Она пошла в противоположную сторону от своей квартиры.
Руки у нее дрожали. Как он мог оказаться так пугающе близко к истине? Неужели он знает? Или еще хуже – его подослал Итан. Или даже хуже этого – это частный детектив. Каким образом ее так быстро обнаружили?
Она с трудом сдерживалась, чтобы не побежать.
– Эй, подождите.
Внезапно Константин Раффало оказался рядом.
– Мне это не интересно, – сказала она. – Пожалуйста, оставьте меня в покое.
