Приловчившись ещё ночью делить пацанов на двоих, мы ужинаем макаронами по флотски, а потом, продолжая кормить, дорвавшихся до еды детей, даже умащиваемся на диван перед телевизором и просто перебираем каналы, ища, что бы посмотреть.
Зависаем на старой американской комедии. Расслаблено растекаемся. Это на самом деле так круто, когда вроде бы, рядом с тобой женщина, но вы оба напрочь лишены мотива что-то из себя изображать, поэтому всем просто хорошо.
Но когда заканчивается фильм, мы неожиданно обнаруживаем, что сидим слишком близко даже для родителей двоих детей.
У меня в голове начинает пульсировать навязчивая мысль о поцелуе.
Не о страстном, который отключает мозги, а о таком, который даришь близкому человеку на ночь и идешь смотреть свои сны, уверенный, что утром тебя ждёт точно такой же поцелуй.
И чтобы этого не да Бог не случилось, я очень быстро кладу спящего ребенка в коляску и смываюсь в душ.
Там я останавливаюсь напротив зеркала, смотрю своему взъерошенному, раскрасневшемуся отражению в глаза и задаю самый главный вопрос:
— Хабиров! Какого хрена ты делаешь?
Сердце грохочет в ребра.
Ты чего, капитан? Влюбился?
Да нет, глупости. Просто слишком долго был один.
Алина
Возвращаться на работу непривычно. И, вроде бы, все также — проходная, вахтер Виталий, уборщица тетя Тоня, девочки из архива возле кофе аппарата… Но в тоже время будто что-то поменялось.
И я подозреваю, что это «что-то» поменялось именно во мне.
Упала степень важности всей этой возни. Бумажки. Совещания. Тендеры. Что они значат перед здоровьем двух малышей?!
Ни-че-го.
С сочувствием придерживаю лифт для молодой девушки с кучей папок в руках. Я ее не знаю, но взмыленному виду понимаю, что пришла она точно не к девяти, как я.
Смотрю на часы и присвистываю. Даже не к девяти. А практически к половине десятого. Вот это я сегодня саботажник! Но в декрете могу себе позволить.
Я даже выгляжу сегодня иначе! Волосы распущены, вместо пиджака и брюк надето вязанное платье — ничего общего с той серой мышью, о которой говорил сосед! Потому что больше не боюсь, что мой начальник увидит во мне женщину за профессионалом. Он у нас всеядный. Лишь бы был не мужик…
Игнорируя свой бухгалтерский этаж, я сразу поднимаюсь выше в отдел кадров.
Нацепляю самую милую улыбку и иду сдаваться делопроизводителям.
— Доброе утро дамы, с праздниками вас, — захожу к ним, выуживая из сумочки коробку конфет. Кладу ее на стол.
Женщины удивлённо замирают с чашками растворимого кофе в руках.
— Алина Дмитриевна? — Оживает первой Божена Львовна. — Вы с ночной смены? Раньше десяти часов ничего заверить не смогу. Печать в сейфе.
— А мне и не надо, — пожимаю плечами. — Я пришла написать заявление на декретный отпуск.
— Вы? — Оживает самая известная сплетница София Львовна. — Мы даже были не в курсе, что вы ждете малышей. Помним, что только свадьба расстроилась…
Они дружно впиваются взглядами в мой живот, надеясь рассмотреть признаки его роста.
А я, чуть не прыснув со смеха, кладу им на стол две копии свидетельств о рождении.
— Вот, уже родились мои парни. Чуть раньше срока. Двойня. Поэтому заранее уйти в декрет у меня не получилось. То отчеты, то налоговая… Сами понимаете.
Женщины пускают документы по кругу, вчитываясь в строчки.
— А фамилия у вас такая же осталась? — Как бы невзначай интересуются Божена Львовна.
Вот язва!
И раньше я бы пустилась в оправдания, что мы пока вот не женаты, поэтому фамилию мужа я не взяла, но сейчас просто выдаю улыбку и пожимаю плечами.
— Да, фамилия у меня своя.
Под внимательными взглядами и попытками неловких вопросов я пишу заявление.
То, что непременно бы меня ранило и заставило рыдать в туалете, больше не вызывает никаких эмоций кроме снисходительных. Нет, ну а чем ещё заниматься в женском коллективе целый день? Когда они даже о проветривании не могут договориться — только перемывать кости молодым коллегам.
— А отец деток? — Наклоняется ко мне Божена Львовна, — он из наших? Или может быть, из отдела?
И снова мимо!
— Он полицейский, — отвечаю с улыбкой и киваю на свидетельства, — там же написано «Руслан Хабиров».
— Где? — Поправляет очки тетка.
Мне хочется сделать «рука лицо». Вот — все что нужно знать о нашем делопроизводстве.
— Вы посмотрите внимательно, — не сдерживаюсь от едкости, — а я пока к своим забегу.
Отдел встречает меня кипишем. Я даже сразу не понимаю, что происходит! Но когда понимаю…
— Ну наконец-то, Алина Дмитриевна! — Подбегает ко мне Владик. — Мы вам звоним, звоним. Там у Семена Петровича начальство, — понижает голос. — Требуют все накладные по операциям за год. Говорят, что их предупредили. Проверка к нам едет!
— Алина Дмитриевна! — Выбегает из кабинета шефа Светочка и чуть не плачет. — Как хорошо, что вы пришли, а то я всем объясняю, что вы ошиблись в отчете, а Семен Петрович про какое-то должностное расследование талдычит. Сказал, что я как сообщница пойду.
— Успокойся, не пойдешь, — отвечаю я ей уверенно.
