Жаслан весьма грубо пытался объяснить монголу, что его род охраняет не гордый сокол, а жалкий воробей. И что земля вся принадлежит хану, а он и его род просто управляют ею по воле верховного правителя. Значит, каждый подданный империи может тут ходить без всяких поборов.
«Воробей вместо сокола» — оскорбление изящное и точное, бьющее прямо в гордость и самолюбие. Умеет охотник подбирать слова, чтобы больнее ужалить. И, что интересно, этот монгол как-то не сильно возмущался от подобной манеры разговора Жаслана. Плечи напряглись, челюсть сжалась, но он не хватался за оружие и не кричал от ярости. Похоже, какой-то авторитет у моего охотника тут есть. Возможно, военные заслуги или связи выше по иерархии, чем у этого Бужира.
Почему-то отряд Бата вёл себя достаточно сдержанно во время всей перепалки. Монголы стояли спокойно, без тени страха на лицах, оружие не трогали.
— Мои братья могут пройти по этой земле свободно! — заявил гордо местный аристократик, повысив голос. Звук стал резче, громче. Подбородок вздёрнут вверх, ноздри раздуваются от гнева. — А русский и его подстилка — нет!
Посмотрел на Изольду краем глаза. Она перевела честно, но при этом воткнула ногти в ладонь до крови. Причиняет себе боль, чтобы сдержать гнев и не начать превращение прямо здесь.
«Какой же ты идиот, — подумал я, глядя на самодовольного монгола. — Стоит этой даме потерять контроль, и от вас останется кровавый фарш, который будут доедать местные хищники. А души ваши точно никуда в хорошее не уйдут».
— Жаслан! — позвал я мужика спокойным, даже скучающим голосом. — Этот монгол сейчас оскорбил меня и мою наложницу?
— Да! — кивнул охотник с едва скрываемым удовольствиемГлаза сверкнули, как у хищника, почуявшего кровь в темноте. Предвкушение драки. — Я назвал тебя шакалом, питающимся падалью, а её — дешёвой проституткой, которая продаётся за медяки.
Посмотрел на перевёртыша, и та молча кивнула. Тонкая морщинка пролегла между идеальных бровей — единственный признак сильного волнения на безупречном лице. Молодец какая… Упустила часть деталей в переводе и смягчила формулировки. Не узнаю Изольду — стала такой покорной и спокойной в последнее время. Раньше бы уже начала трансформацию от гнева, сейчас держит себя в руках железной волей. Определённый прогресс в самоконтроле.
— Как я могу законно сломать ему нос? — спросил, поглаживая рукоять меча кончиками пальцев. — Так, чтобы ко мне не было претензий от местных властей и мы смогли спокойно продолжить путь. Желательно, чтобы потом не пришлось убивать их всех подчистую.
Не хотелось устраивать бойню без особой нужды. Слишком просто, слишком грубо и не в моём духе. Нужно умное решение, соответствующее местным обычаям и традициям. Дабы и волки были сыты, и овцы целы.
Жаслан улыбнулся широко, с явным удовольствием. Губы растянулись, обнажая крепкие зубы, но глаза остались холодными и оценивающими.
— Плюнь на его коня, — предложил мужик с нескрываемым азартом. — Это будет вызов на поединок по степным законам. Он оскорбил тебя и твою женщину первым, теперь ты его. Если откажется сражаться — будет считаться трусом. Это бой чести, никто не скажет против тебя ни слова.
Изольда быстро объяснила мне детали, что это древний обычай степняков, старый, как сама степь. Лошадь для монгола — продолжение всадника, его вторая половина, душа и тело одновременно. Оскорбить коня — всё равно что плюнуть в лицо самому монголу. Смертельный позор, который можно смыть только кровью.
Плеваться? Не мой стиль вообще-то. Слишком грубо, слишком… примитивно для человека моего воспитания. Есть способы гораздо элегантнее и эффективнее.
Активировал магию одним мысленным импульсом. Направил поток силы, сосредоточившись на точке прямо под копытами вражеского животного. Ледяные иглы — острые, голубоватые, словно вылепленные из чистого хрусталя, — прорвались сквозь твёрдую землю в мгновение ока. Под передними копытами коня Бужира выросли ледяные шипы длиной с палец. Они росли и удлинялись. Не настолько, чтобы серьёзно ранить животное, но достаточно, чтобы испугать его до полусмерти.
Итог получился шумным, громким и очень выразительным. Конь заржал от ужаса, встал на дыбы. Бужир, не ожидавший подвоха, потерял равновесие, упал из седла на твёрдую землю, как мешок с зерном.
Смех вырвался из моей груди — искренний и громкий. Бужир распластался на земле неуклюже и болезненно. Доспехи звякнули о камни, пыль поднялась серым облачком вокруг упавшего тела. Лицо его, перекошенное от удивления и острой боли, стало красным, как спелая свекла. Кажется, при падении он сильно прикусил язык — по подбородку медленно текла тонкая струйка ярко-красной крови.
— Монгол, который не умеет управлять собственной лошадью, — хмыкнул я, глядя сверху вниз на поверженного «сокола». — Позор твоему великому деду и всему твоему роду.
