Попытался двинуться. Твою мать! Какого хрена я весь в бинтах? Тело не слушается, будто не моё. Рука дёрнулась в попытке пошевелиться, и тысяча игл вонзились в мышцы. Голова кое-как двинулась, и я увидел, как меня замотали, — белые полосы ткани от шеи до пят. Перебинтованная культя вместо правой кисти. Грудь стянута так, что дышать тяжело.
Они решили, что я помер, и мумифицировать собрались? Напряг руку и потрогал голову — тоже в бинтах. Ух… Нормально, так я ещё в себя не приходил. Запишем в список достижений Магинского.
— Па-па? — прозвучало рядом, сначала неуверенно.
Звук разрезал тишину комнаты — тонкий, с вопросительной интонацией, детский почти. В нём столько надежды, что становилось неловко.
Я повернул голову на голос. Каждый градус поворота — как гвоздь в шею. Темнота отступила, глаза привыкли. Увидел худую фигуру, блестящую лысую голову, широко распахнутые глаза. А потом…
— М-м-м… А-а-а… — издал я горловые звуки. Попытка заговорить отозвалась болью в пересохшем горле, голосовые связки словно наждаком обработали. — Ти-ше!
Лысый засранец тряс меня. Его пальцы впивались в плечи, ногти царапали кожу сквозь бинты. И так всё болело, что еле держался. Каждое прикосновение — как электрический разряд по нервам.
Ам застыл, будто боялся, что я исчезну, если он моргнет. Дыхание сбитое, частое. Пацан сидел рядом, ждал моего пробуждения.
— Ты живой?
Слёзы катились по щекам — крупные, блестящие в полумраке. Капали на мои бинты, оставляя тёмные пятна. Его плечи вздрагивали от рыданий. Лысая голова склонилась к моей груди, как будто прислушивалась к сердцебиению.
— Нет, — я упал на подушку. Мышцы шеи сдались, голова потяжелела. — Просто решил тебя проверить.
Сарказм — моя естественная защита. Даже сейчас, когда каждый вдох требовал усилий, это был рефлекс, выработанный годами. Возможно, не лучший ответ ребёнку, но что поделать… Я не образцовый «отец».
— Правда? — насторожился подросток.
Его лицо изменилось мгновенно. Сначала облегчение — яркое, как вспышка. Потом недоверие — морщинка между бровей, прищуренные глаза. И, наконец, осознание: я шучу, значит, точно жив.
Выдохнул. Воздух вышел со свистом сквозь сжатые зубы. Боль пульсировала в такт сердцу от виска до пят, словно огонь тёк по венам вместо крови.
— Отчёт! — рефлекторно произнёс.
Командный тон вернулся автоматически. Слабость — непозволительная роскошь сейчас, нужна информация, нужна оценка ситуации.
— А? Я? — указал зачем-то на себя лысый.
Палец дрожал, ноготь обломан. Следы боя остались и на нём: синяк на скуле проступал желтовато-фиолетовым пятном, ещё нос почему-то сломан
— Ну, если никого рядом нет, — закрыл глаза. — То, выходит, ты.
— Значит, так, — стул заскрипел, когда Амус устраивался поудобнее. — Двое ублюдков мертвы. Первого я одолел одной левой, и ты повозился с другим. Тот косой, который на тебя напал… Он теперь как две половинки целого. Слабак!
Голос Ама звенел от гордости. Подбородок вздёрнулся, глаза сузились — хищный оскал водяного медведя проступил сквозь человеческие черты. Его пальцы сжались в кулаки, вены вздулись на тонких запястьях. Он вспоминал бой, переживал снова те моменты.
— Дальше что? Сколько я тут? Ситуация вокруг? Что требует немедленного вмешательства? — задал правильные вопросы.
— Дальше? — тон подростка выдавал задумчивость.
Ам почесал лысую макушку, смешной жест — совсем человеческий. Ноготь царапнул кожу, оставив белую полоску. Он хмурился, собираясь с мыслями, вспоминая последовательность событий.
— Ты отдыхаешь, выздоравливаешь. Я тебе твою ранку на руке полечил, должно помочь.
Ранку. Он назвал отсутствующую кисть «ранкой»? Посмотрел на забинтованную культю. Странное чувство — фантомная боль в несуществующих пальцах. Кажется, что могу ими шевелить, что они всё ещё там. Обман нервной системы, не более.
— Как? — повернулся и посмотрел на Ама. — Хотя не надо.
— Ты в городе моей фамилии, — продолжил лысый.
Грудь расправилась, плечи выпрямились.
— Моей! — поправил его.
— Ну да, у тебя же такая же, как у меня, — кивнул он. — День и ночь, и сейчас снова день.
Ам показал руками движение солнца — дугу от востока к западу.
— Сутки, — посчитал он вслух.
Значит, без сознания почти сутки. Слишком долго. Армия императора не будет ждать, пока я оклемаюсь. Они наверняка разрабатывают новую стратегию, готовят следующий удар.
— Людишки бегают, что-то делают, кричат, снова бегают. Странные существа. Одно дело мы с тобой — человеки… — ударил в грудь себя Ам. — Пришли какие-то косые, маленькие. Как я понял, монолы.
Его лицо исказилось презрительной гримасой. Глаза сузились, ноздри раздулись. Видимо, не любит чужаков на своей территории.
— Монголы! — поправил я.
— Во-во, — кивнул пацан. — Они самые. Серьёзные такие, все напряжены. Лошадей привели, и ещё у них язык странный. Тебя искали, особенно один из них — старик.
Ам морщил нос, вспоминая, его лоб пересекали морщины. Забавно видеть такую глубокую задумчивость на лице подростка.
— Хан, — зачем-то ответил я.
Тимучин тут. Хорошо… Это упрощает ситуацию. Мне бы ещё пару минут отдохнуть.
