— Ну, я не знаю. Он дёрнулся тебя проведать. Так я сказал, что ты не можешь. Давай требовать. Ну, я ему и объяснил.
В его голосе звучала гордость. Подбородок приподнялся, глаза заблестели.
— Что? — напрягся я.
Мышцы живота сжались, отозвавшись острой болью. Только драки с монголами не хватало! Тимучин не из тех, кто прощает оскорбления, особенно от подростков.
— Не, мужик нормальный оказался, сильный, но он мне нос сломал, а я ему фингал под глазом поставил, — улыбнулся Ам.
На его лице расплылась широкая улыбка, гордость за свой «подвиг» сияла в каждой черте. Он потрогал свой нос.
— Сука… — выдохнул я.
Воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы. Политические осложнения — последнее, что нужно сейчас. Ссора с ханом может стоить союза, а без монголов против императорской армии не выстоять. Зная Тимучина, получить по морде от подростка для воина его ранга, его статуса — непростительное оскорбление. Придётся объяснить, что это монстр пятнадцатого ранга, а то ещё обидится. Иначе рискую потерять монгольскую поддержку.
— Армия? Заложники? Что происходит?
Нужно оценить все факторы, все переменные, подготовиться к следующему шагу.
— Ну, те, кто за стеной стоят, они там же и стоят. Странные. Может, ждут чего-то? Про заложников не знаю. А так всё нормально. Ты жив и здоров — это главное, — зачем-то лысый начал гладить меня по руке без кисти.
Его пальцы осторожно касались забинтованной культи. Нежность, совершенно несвойственная монстру, человеческий жест заботы, утешения. Странно видеть такое от существа, способного разорвать человека пополам.
Посмотрел на свой обрубок. Неприятно… Белые бинты, пропитанные кровью и какой-то мазью. Запах трав, лекарств. Нужно как-то восстановить. Может, дядя Стёпа что-нибудь придумает? Или стоит найти мага-регенератора? Или изготовить протез с магическим усилением?
Я попытался сесть, и мышцы живота напряглись. В бинтах это делать крайне неудобно: ткань натянулась, стесняя движения.
Раздались голоса, шаги, бряцание оружия. Кто-то приближается к комнате.
Дверь ударилась о стену с глухим стуком. Две фигуры заполнили дверной проём — контрастные, как день и ночь. Витас — высокий, подтянутый, в строгой военной форме. Тимучин — приземистый, жилистый, в традиционном монгольском халате, расшитом золотом. Лицо хана — как древний пергамент, иссечённый морщинами. Под левым глазом — впечатляющий синяк, уже наливающийся всеми оттенками фиолетового.
— Жив! — оскалился хан.
Его зубы блеснули — желтоватые, крепкие, как у старого волка. Глаза — узкие щёлки, в которых плескалось что-то среднее между раздражением и облегчением. Правая ладонь лежала на рукояти сабли — не угроза, но готовность. Мозолистые пальцы поглаживали потёртую кожу ножен.
— Господин? — уставился на меня Лейпниш.
В голосе Витаса — неверие и облегчение. Круги под глазами выдавали бессонные ночи. Волосы взлохмачены, одежда помята. Он держался прямо, но видно было, что из последних сил.
Хан тут же направился ко мне. Всё его тело напряжено, каждый шаг — как у хищника, готового к прыжку. Сапоги глухо стучат по деревянному полу. Рука лежит на мече, сам он периодически смотрит на Ама.
В плечо ударили кулаком. Неприятно, боль прострелила от плеча до позвоночника.
— Ну ты и козёл! — фыркнул старик. — Какой ты после этого друг?
Голос хрипловатый. Обвинение звучало почти ласково — так старые вояки выражают привязанность. Не словами, а действиями. Не заботой, а ударами.
Удар! Звук хлёсткий, как выстрел. Кулак Ама врезался в лицо Тимучина, и голова хана дёрнулась. Воздух сгустился, напряжение стало почти осязаемым.
— Ещё раз тронешь папу, я тебя покалечу! И не посмотрю на то, что ты дедушка, — пробурчал Ам.
Его голос дрожал от ярости. Кулаки сжались, мышцы напряглись под тонкой тканью рубашки. Глаза сузились, в них проглядывал водяной медведь, готовый разорвать любого, кто угрожает его территории, его семье.
— Дедушка? — повторил хан.
Тимучин застыл, как статуя. Рука, уже потянувшаяся к сабле, остановилась на полпути. На лице отразилась целая гамма эмоций. Обида — в опущенных уголках губ, ярость — в раздувающихся ноздрях, замешательство — в прищуренных глазах.
— Я дедушка? Правда? Я такой старый? — спросил он.
В голосе хана звучал почти детский протест. Он выпрямился, расправил плечи, подбородок вздёрнулся. Каждая линия тела кричала: «Я ещё полон сил! Я воин! Я не старик!»
— Да! Нет! — ответили мы одновременно.
Наши голоса слились. Я отрицал, а Ам утверждал. Комичность ситуации на секунду пробилась сквозь боль и напряжение. Вот уж абсурд момента: полуживой я, лысый монстр-подросток, оскорблённый хан, растерянный Витас.
— Сын? — уставился на меня хан с фингалом под глазом. — Как? Когда? Ты уходил, у тебя ведь не было детей? Да ещё и такой большой? А те трое? Они же беременны!
Тимучин наклонился ближе, разглядывая меня с новым интересом. Седые волосы, заплетённые в традиционную косу, упали на плечо. Глаза изучали моё лицо, затем переводились на Ама. Он искал сходство, пытался понять связь.
— Кто? — удивился Ам. — У папы будут ещё дети? У меня появятся братья и сёстры?
