Зейнаб попыталась выдавить улыбку, вспомнить себя сильной и уверенной, но не получалось. Губы дрожали, отказываясь подчиняться. Внутри сжималось сердце, а в горле застрял комок. Ощущение было такое, словно невидимая рука сдавливает шею, не давая нормально дышать.
Молодая, красивая, вся жизнь впереди: дети, будущее, любовь… Всё это не про неё. Почему?
Наконец, у девушки получилось улыбнуться. Горькая, искажённая улыбка, больше похожая на гримасу боли. Из её руки выпал пузырёк. Маленький флакон из тёмного стекла с серебряной крышкой бесшумно упал на мягкий ковёр.
Подарок от одного из шехзаде — сильнейший яд. Возможность сохранить честь, достоинство. Выбор между двумя смертями — медленной, растянутой на годы жизни в унижении, и быстрой, сохраняющей хотя бы внутреннюю свободу. Для Зейнаб выбор был очевиден.
Завтра она умрёт. Дефтердар не получит её и кристалл. Ведь заклинание, которое его защищает, связано с их родом. Древняя магия, вплетённая в саму сущность кристалла, в кровь её семьи. Пальцы поглаживали молодую и ровную кожу.
Как только Зейнаб исчезнет, то и артефакт разрушится. От этой мысли на душе почему-то стало тепло и спокойно. Последний акт неповиновения, последняя защита того, что доверено ей предками.
— Вот бы увидеть его ещё раз… — тихо хмыкнула девушка. Образ русского мужа всплыл в памяти — жёсткий взгляд, уверенные движения, властный голос. — Сказать всё, что о нём думаю. И признаться… признаться…
Слова замерли на губах. Признаться в чём? В том, что за маской ненависти скрывалось восхищение его силой? Что под покровом презрения зарождалось уважение? Что где-то глубоко внутри теплилась надежда на другую жизнь?
Турчанка отошла от зеркала. Каждый шаг давался ей с трудом, словно тело наливалось свинцом. Она легла на кровать. Шёлковые простыни холодили кожу даже сквозь одежду. Обняла подушку и заснула.
Сон пришёл быстро и был таким мягким и спокойным. Прямо как в детстве, когда ждёшь, что на следующий день у тебя день рождения.
В уголке губ играла лёгкая улыбка. В кошмарной реальности сон оставался единственным убежищем. Последним островком свободы, где ещё можно было хотя бы ненадолго вырваться из золотой клетки.
Хасан Муфид-эфенди ибн Абдулхамид во дворце султана
В глубине дворца Османской империи, за толстыми, обитыми шёлком дверями, прятались покои дефтердара. Никто не входил сюда без приглашения, даже султан уважал личное пространство своего главного казначея и магического советника.
Воздух здесь был неподвижен, пропитан сладковатым запахом сандала и пряного ладана. Тяжёлый, удушающий аромат власти и богатства.
На полу — ковры, отливающие тёмным бордо, словно запёкшаяся кровь. Стены — выложенные резным деревом панели, на которых золотились вязи каллиграфии.
За широким низким столом, заваленным свитками и печатями, сидел мужчина лет сорока. Его осанка выдавала человека, привыкшего повелевать. Каждый жест, каждый взгляд наполнен властью и уверенностью в своём превосходстве.
Лицо — жёсткое, словно вырубленное из камня. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, подбородок гладко выбрит. Никаких лишних движений, ничего показного. Лицо человека, который не нуждается во внешнем проявлении власти, потому что она течёт в его венах.
У него были узкие глаза цвета тёмного мёда и губы, которые при улыбке растягивались в неприятную хищную линию, обнажая крупные, ровные зубы. Редко кто видел эту улыбку и жил достаточно долго, чтобы рассказать о ней.
Он держал на коленях резную шкатулку из чёрного дерева. Пальцы поглаживали сложную вязь узоров, вырезанных на крышке, — древние символы, магические печати, защитные руны. Крышка была приоткрыта, и в мягком свете лампы переливался большой магический кристалл. Сияние его пульсировало в такт дыханию мужчины, словно живое существо.
Пальцы дефтердара — длинные, сухие, с ухоженными ногтями — медленно скользили по граням, как будто он гладил любимую женщину. Прикосновения нежные, почти интимные, но в глазах горел огонь жадности и вожделения, не имеющий ничего общего с любовью.
— Скоро… — тихо произнёс он, и уголки губ дрогнули. — Скоро ты станешь моим.
Голос низкий, бархатистый, с гортанными нотками. Сейчас в нём звучало почти религиозное благоговение, смешанное с плотским желанием обладания.
Тяжёлые двери беззвучно отворились, пропустив внутрь худого, низкорослого евнуха. Безволосое лицо, раболепный взгляд, бесформенное тело, скрытое под просторными одеждами. Он склонился, касаясь лбом ковра, не смея поднять глаз на дефтердара.
— Господин… Она выпила.
Слова прозвучали, как шелест сухих листьев. Дефтердар медленно поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на веселье. Он откинулся на спинку кресла, хмыкнул, и в этой усмешке было нечто звериное. Жестокость хищника, играющего с добычей.
— Выпила… — он медленно повторил слово, смакуя. Каждый слог растягивался, как будто дефтердар пробовал его на вкус. — Надеется, яд её спасёт? Глупая девка.
