Но нет, не оставит Он свою искру, поднимет из самой глубокой пропасти, спасет из самых страшных мук — мук смерти. Отец Максимиан вдруг осознал, что он вновь молится, и молитва эта другая. Теперь что-то парящее было в нем и его молитве, словно и сам он парил в лазурном небе, ощущая себя уже не мельчайшей частичкой, а самим этим небом, с нежностью и любовью несущим его ввысь.
Нет, никогда не оставляет Он своих созданий, а влечет их в небеса истины всё выше, даруя всё новые блага и смысл. От земли к звезде, от звезд к галактикам, от галактик — к созиданию новых вселенных, равных Его творению. Творение творения, и нет предела.
Были произнесены последние слова молитвы, и отец Максимиан снова был в этом мире, в пустой старой часовне. Сквозь узкие высокие окна сочился неясный свет.
Теперь он знал, что надо делать — надо спасать Данилу. Это сейчас главное.
Данила проснулся — кто-то тряс его за плечо.
— Вася, опять ты? — щурясь от яркого света, Данила разглядел источник беспокойства. — Ну, ты даешь.
— Я буквально по твою душу, Данила, я уже знаю обо всей бесовщине вокруг тебя. О Харроне слышал и с Александрой Петровной виделся.
— С ней? — Данилу передернуло.
— Она, наверно, и сейчас у тебя дома… — Отец Максимиан осекся, встретившись взглядом с Вероникой.
Но она промолчала. Данила понял тонкость момента и решил пояснить:
— Вероника, эта Александра Петровна странная женщина. Познакомились в военкомате. Чего от меня жаждет получить — не ведаю, но жаждет. Пришлось спасаться бегством. Вчера — к соседу, сегодня — к тебе. А почему у меня дома — есть обстоятельства, эта самая бесовщина, это она меня там караулит.
— Эх, трепло.
— Я тебе потом всё подробно, если жив буду.
— Я видел твою спальню, Голубец, страшное дело.
— Вася, ты о чем? Мальчики, что происходит?
— Позавчерашней ночью кто-то покушался на нашего Голубца. Если бы не у тебя ночевал, не было бы нашего Данилы. Зачем ты Харрону, Данила?
— Как покушались? И вы так спокойно об этом говорите? Про какую-то женщину говорите, когда такое? Что же ты, Даня, сразу мне всё не рассказал, как ты мог?
— Ну зачем тебе про это знать? Лишнее это.
— Голубец, а ты подумал, что жизнь Вероники тоже под угрозой?
— Подумал. Я ее даже расспрашивал — ничего такого.
— Это пока. Ты что же думаешь, что здесь Харрон тебя не сыщет?
— Не знаю, не думал. Как ему меня здесь найти?
— Самоуверен не в меру, и горделив. Но в твоем случае это не самый большой грех.
— А какой самый?
— А что на Веронике не женишься.
— Да о чем вы, мальчики? — В глазах Вероники блестели слезы. — Делать же надо что-то, надо Даню спасать. Вася, спаси его.
— И тебя спасать надо. Харрон может быть здесь с минуты на минуту. Так что, ребята, собирайтесь.
— И мне собираться? Я тебя, Даня, одного не отпущу.
— Даже со мной? — улыбнулся отец Максимиан.
— Ах, хватит шутить. Как маленькие, честное слово. Я сейчас соберусь.
Вероника вышла. Данила стал одеваться.
— Это не Харрон приходил к тебе вчера? — продолжал отец Максимиан.
— Нет, другой, подручный.
— Я так и понял. Профессор Тыщенко убежден, что Харрон — большой чин в органах. Так что, если желает тебя убить, то и здесь найдет. Я это сейчас очень чувствую.
Данила остановился и внимательно посмотрел на отца Максимиана:
— Вася, что-то в тебе не так. Ты, часом, не переменился?
— Человеку самому по себе не перемениться. Господь переменил. Оделся? Пошли, где там Вероника.
А минут через десять к дому Вероники подъехал Тать. Дверь ему открыл заспанный, недовольный Брусничкин.
— Голубцов есть?
— Ушли они.
— Значит, был? Когда?
— Да всю ночь. Послушайте, я…
— Твое обождет. Говоришь, они ушли? Кто они?
— Вероника и еще кто-то. Гость у них был.
— Что за гость?
— Да почем мне знать… Мы спим…
— Когда ушли?
— Да недавно…
— Точнее.
— Ну, может, с четверть часа.
— Всё, можешь спать.
Брусничкину тоже повезло — после визита странного гостя он лишь неделю промучился расстройством желудка.
Тать постоял в раздумьи. Приняв решение, погнал машину в сторону восточной окраины. В районе дачи Долгорукого тормознул возле телефонной будки. Позвонил.
— Аттический? Это я. У Казариновой пусто. Ускользнул за четверть до визита.
— Едь ко мне.
— Аттический, боишься? Меня — боишься? Бойся, может, поможет, — и, не ожидая ответа, повесил трубку.
Тать вышел из будки. Что-то проворчал под нос и щелкнул пальцами. Будка мелко задрожала, задребезжала стеклами, накренилась и рухнула на мостовую.
— Вот так. Мы тебя сделаем, Аттический, — угрюмо усмехнулся Тать. — Теперь только к Хетту.
И покатил прочь из города в направлении столицы.
В квартире Тимофея раздался звонок. Хозяин его не услышал. Позвонили еще пару раз. И, поскольку дверь была не заперта, толкнув ее, в коридор вошли Данила Голубцов, о. Максимиан, Вероника и диакон Паисий.
— Тим! — позвал Данила. — Выходи, свои пришли.
Никто не ответил. Данила переглянулся с о. Максимианом. Тот молча кивнул на бумаги, разбросанные по всему полу. Тут и Данила заметил, что дверная цепочка перекушена, словно кусачками — половина болтается на двери, половина на косяке.
— Плохи дела, — пробормотал Данила.
