— Ага, это комната, — о. Максимиан отстранил с дороги Данилу и заглянул в комнату. — Слава тебе, господи, живой. Тимофей, ты меня слышишь?
Тимофей всё так же сидел на полу, безучастный и пустой. Гости столпились в дверном проеме, рассматривая несчастного.
— Ребята, вы пока здесь подождите. Паисий, заходи. — Отец Максимиан зашел с диаконом в комнату, плотно притворив двери.
Данила почесал в затылке и присел на сундук.
Вероника, чтобы занять себя, принялась подбирать с пола бумаги. Всё было так внезапно, непонятно: ночное бегство, собор, служба (правда, они с Даней просидели в келейке), короткое странное совещание с Васей («Еще приговоренные?» — «Да, Тимофей Горкин и, возможно, Никита Зонов»), стремительная поездка к Зонову (перепуганная жена долго не открывала, потом плакала, впрочем, сказала, что «скорая» забирать не стала, сказали — нервное истощение), и вот теперь вовсе ничего не понятно — незапертая квартира, вид безмолвной фигуры Тимофея чувствительно поразил Веронику. Держалась она, как ей казалось, из последних сил.
Через полчаса из комнаты вышел улыбающийся о. Максимиан:
— Ну вот и всё, ожил наш Тимофей.
Тут же появился и диакон Паисий.
— Молитва, она чудеса велики творит! — Лицо диакона сияло совершенным довольством. — Великое исцеление отче совершил.
— Угомонись, Паисий, — прервал его о. Максимиан.
Диакона, однако, было не сдержать, переполнявшие его эмоции искали немедленного выражения:
— А вот и сам новоисцеленный. В уме и добром здравии, — представил он выходившего из комнаты Тимофея.
— А, Данила, ты, — Тимофей хотел еще что-то добавить, столь же энергичное и подобающее моменту, но стушевался на Веронике: она читала его повесть.
На самом деле, она лишь держала пачку исписанных листов, пытаясь разложить их в порядке нумерации.
— Тим, это Вероника, — пояснил Данила.
— Тимофей. Тимофей Горкин, — представился Тимофей, — автор этой повести. Как, ничего повестушка?
— Повесть? — удивилась Вероника. — А, повесть…
— Собирайся, Тим, поедем в институт. Нам надо там быть — соображения интуитивного рода.
— Правильно. Надо кое с кем разобраться. Я сейчас.
Тимофей вернулся в комнату, быстро оделся. Вышел с мечом, тщательно замотанным в кумачовый флаг «Победителю соцсоревнования».
— Это что? — спросил Данила.
— Меч. Давай, поехали.
— Меч ты оставь, — Данила посмотрел на о. Максимиана, ища поддержки. Тот усмехнулся и вместе с Паисием вышел из квартиры.
— Меч я не оставлю.
— Ну, как знаешь. Что ж, Вероника, идем, сейчас закинем тебя на работу, а ты, Тим, не забудь запереть дверь.
— На работу? — Максимиан повернулся и посмотрел на Веронику. — Нет, теперь не до работы. А поедем мы, Веруня, к нашей бабушке.
— К нашей бабушке? — переспросил Данила.
— Нашей бабушке? — переспросила Вероника.
— Да. Она будет рада. Столько времени не виделись. Как, Вероника, поехали?
— Ну, конечно, поехали. Ты, Вася, всё же молодчина.
— Кхм.
«Нашей бабушкой» в театре, в те героические студенческие времена звали супругу ректора, милую женщину, увлеченную театром и клубом самодеятельной песни. Может, среди студентов она чувствовала себя столь же юной, может, в душе она и была такой. Во многом благодаря ей удавались те невообразимые прожекты, что рождались в деятельных молодых мозгах. Юнцы, известное дело, склонны ко всяческим чудачествам и безудержному разгильдяйству, плюют на авторитеты и не в состоянии разобраться кто из них, юных гениев, гениальней. «Наша бабушка» вносила теплую душевную волну в это буйство творческого хаоса.
Но прошло время, ушли яркие и незаменимые, ректора отправили на пенсию, он вскоре умер; она жила одиноко, изредка навещаемая детьми и так же изредка — бывшими «гениями» и «дарованиями».
Как оказалось, только отец Максимиан поддерживал с ней постоянную связь.
После многочисленных охов и ахов — «Веруничка, какая ты умница, какая красавица! Даня, да ты просто русский богатырь!» — Вероника была оставлена в гостях.
Отец Максимиан вел машину в сторону Выборгского шоссе. Попутчики молчали: Тимофей сидел словно прихваченный крепким морозом, Данила пытался изгнать из головы всяческие мысли. Дьякон Паисий, вовлеченный в ауру отца Максимиана, готов был к любым подвигам, ожидал верного чуда и полностью полагался на волю божью, а точнее, на о. Максимиана.
Молчание нарушил о. Максимиан:
