— Немного прибавлю, но спешить не будем. Да, зажили бы просто превосходно, кабы вместо политиков всем заправляли ученые. Нет, пусть лучше политики. Они по крайней мере и сами жить хотят, и чтобы их домочадцы жили. А вы… Страшные вы люди, ученые. В душах своих слышите самый страшный командирский голос и с рвением спешите выполнить его команды. С каким нечеловеческим вдохновением творите орудия смерти! Политики уже в штаны навалили, договоры о разоружении подписывают. А вы? Генералы только вздыхают, мол, какие замечательные ракеты приходится под нож пускать, но пускают. А вы? А вы, ученые, негодуете! Петиции пишите. Я читал. Какие находите изощренные доводы, чтобы только не остановить этот проклятый конвейер изобретений всё более тотальной и мучительной смерти. Нет, не политики, не генералы, а вы сочиняете причины гонки вооружений. Без политиков вы бы весь мир уже превратили в один сплошной полигон. Богоборцы. Засрали всем очи, заполоскали мозги несведущим, мол, нет бога, мол, природа чудесным образом без него обходится, мол, мы ученые, единственно и можем постичь и выразить мысли и чаяния природы. А в душе кошмар — оттого и бог вам не виден… Я так думаю. Что скажешь, Данила? Сможешь оправдать ученую братию?
— Нет. Ни к чему.
— Вот приедем на место, посмотрим на ваш институт, там и увидим — протянул вам бог луковку или…
— А где ты эти петиции от ученых видел? — спросил Данила.
— Был у меня на исповеди один генерал. Исповедался, а потом стал мне эти самые петиции совать-показывать. «Слушай, — говорит, — поп, ну как же нам со всем этим быть? Ведь самому уже страшно. А тут смотри — какие бумаги ученые мудаки пишут! Ведь выходит, — говорит, — нельзя останавливаться. Я тебе покаялся, ты мне грехи, вроде, отпустил. А по бумагам этим выходит, что и не грехи это, а научная необходимость». Так-то, Данила. А у самого сын от радиации сгорел. Какой-то контейнер у себя в лаборатории выронил. Пока всё собирал и сгорел.
— Так генерал за сына каялся?
Отец Максимиан не ответил.
За окнами уже мелькала та самая лесопосадка, в которой прятался институт. Еще немного — и выехали к давешнему КПП. Но КПП уже не существовало.
Останки будки лежали поперек трассы. Заборчики ограждения раскидало во все стороны словно взрывной волной. А что было впереди — не определить, всё тонуло в плотном, вязком тумане.
Включив фары, о. Максимиан объехал доски и повел машину в туман. Но как только погрузились в мутно-молочное марево, такая тяжесть навалилась на грудь, на сердце, сдавила свинцовым обручем виски, словно этот туман обжал людей невидимым прессом, и единственным спасением было немедленное бегство. У отца Максимиана потемнело в глазах, он практически ослеп.
— Данила, я не вижу… Куда?
— Газуй прямо, — понял Данила, он и сам почти не видел, в глазах плавали радужные разводы. — Я скомандую, когда поворачивать.
Машина рванула вперед.
— Выворачивай вправо! — почти сразу крикнул Данила. Он опустил стекло и высунулся, пытаясь различить какие-либо ориентиры.
Диакон Паисий, похоже, уже пребывал в забытьи. Отец Максимиан вел, навалившись грудью на руль, словно придавленный юпитерианским тяготением. Тимофей же, сцепив зубы, держался обеими руками за переднее сиденье и думал одно: «Хрен, не поддамся. На этот раз — хрен вам».
— Прямо теперь. Вправо доверни. Еще вправо. Вперед.
Машина промчалась опушкой до старой, заросшей кустарником колеи, влетела в лес и выскочила из отвесного, как стена, тумана.
— Тормози! — Данила рухнул обратно на сиденье и потерял сознание.
О. Максимиан успел расслышать Данилино «тормози» и сам потерял сознание, но затормозил. Машина застряла, буксуя, в зарослях орешника.
Остался в чувствах только Тимофей. Он медленно потянулся с заднего сиденья к ключу зажигания и повернул его. Затем так же медленно, словно сомнамбула, открыл дверцу, вышел из авто и вытащил свой кумачовый сверток. Развернул меч и двинулся в сторону туманной стены. Несколько шагов — и он растворился в тумане.
Сосновая шишка упала на крышу волги. Подпрыгнула и покатилась на капот, а с него в кусты и затерялась в траве. Подлетела к дверце небольшая серая птичка, задержалась ненадолго, заглядывая внутрь машины, и упорхнула.
Данила ощутил движение ветра, кажется, должен быть слышен плеск волн, здесь, совсем рядом. Волны набегают на берег. На берегу много людей, они стоят на камнях, смотрят, как солнце погружается в океан. А океан несет их остров сквозь время — колыбель, всё еще баюкающая своих детей.
Ты летишь мимо великой изумрудной горы. При всей твоей силе полета тебе не достичь ее вершины — так она высока, она скрыта в другом мире, откуда приходит солнце. Ты останавливаешься на миг, и вдруг гора начинает петь. Чистые как лед в горном ручье, глубокие как синева неба звуки проникают в душу, и кажется, нет больше времени, весь мир сейчас в тебе и поет он, растворяя сердце в такой великой радости, что кажется — оно сердце мира.
