Серые стены и крыши. Нет, они не имеют цвета; бесцветные, смотрят они безучастно на унылое переплетение улиц; а мостовая недвижно уставилась на плоскую фольгу небосвода. Под этим недвижным тусклым взглядом всё превращалось в тоску: прошлое и будущее, мир и Мастер Ри в нем, и мир в Мастере Ри.
Лес, когда-то живой осенний лес, рассыпался серым пеплом; гиблые вонючие болота со своим вечным дождем превратились в пустые бесформенные образы никогда не существовавшего; Рольнодор? да полно, был ли Рольнодор? — пустой звук. Удаляющийся вниз по склону странник Фью — обманчивый призрак, тень. И всё прошлое — тень, всё растворялось в безысходной серости и тоске. Тоска ни о чем и пепел никогда не случившегося. Тоска и пепел.
Возник и стал приближаться гул, как от далекого землетрясения. Снова на него скачет войско, снова всадники и кони. А видится лишь серый вал, да стоит гул в ушах.
Вал приблизился, и гул превратился в частые сильные толчки — под ногами вздрагивала мостовая. И в ответ напряженно и мощно толкнуло изнутри, словно воздух в груди, настоящий и живой воздух истинного мира встретил напор серого наваждения; и Мастер Ри ощутил волю к сопротивлению.
Воля Мастера Ри призвала на помощь «стихию движения» — сидзеноугоки.
В сидзеноугоки словно медленно, неторопливо плывешь по реке, точнее, тебя просто несет вода. Каждое движение законченно и безукоризненно. Нет никого, кто сделал бы движение точнее и правильнее, чем само движение. Ты как бы смотришь на свои движения со стороны. Не на себя смотришь, а на само живое движение, вполне к тебе равнодушное. А стихия движения делает свое дело, то, для чего она была призвана.
Словно человек отделил от себя свое тело и отдал его в руки стихии движения.
И сидзеноугоки встретила удар серого войска. Всё вокруг закипело и забурлило, словно гейзер ударил.
Меч катанабуси мелькал сверкающими зигзагами; а со всех сторон неслись всадники, наседали, торопили друг друга механическими голосами. И, едва успев взмахнуть алебардой, разлетались рваными фрагментами. Перекресток заваливало металлическим хламом.
Отовсюду, с улиц и из переулков вылетали всё новые и новые отряды, но удивительная сила сидзеноугоки превращала их всё в те же разъятые куски металла.
Топот, грохот, скрежет раздираемого металла, механические выкрики всадников и трубный вой лошадей.
Когда под мечом Мастера Ри рухнул последний механоид, оказалось, что рыцарь стоит на вершине небольшого холма. Холм поблескивает, переливается металлическими поверхностями в лучах неожиданно пробившегося солнца.
С вершины холма хорошо была видна стена белого города и белые ворота в ней.
И эти ворота с готовностью распахнулись, когда Мастер Ри приблизился к ним. Взору Мастера Ри открылся внутренний город.
— Ну, здравствуй, здравствуй, странствующий рыцарь Мастер Ри, — посреди короткой улицы, полого ведущей на площадь, стоял невысокий, щупленький, странно одетый человек в очках. — Давненько я тебя ожидаю. Да ты проходи, проходи.
— Ты — Железный Грон? — спросил Мастер Ри.
— Да, — сокрушенно развел тот руками и отступил в сторону, как бы приглашая войти. — Так уж меня называют.
Мастер Ри вошел в ворота.
— А-а-а! — Кирилл Белозёров закричал во сне так, что супруга едва не перевернула тумбочку, потянувшись к выключателю лампы.
— Кирюша, что случилось?! Сон нехороший? Или опять плохо? — Алла говорила со сна несколько раздраженно. — Ну, успокойся.
Кирилл не слышал.
— Это он, я его вспомнил, — прошептал он.
— Кого вспомнил?
— Это он, точно он, я вспомнил.
— Кто — он? — успокоилась жена, увидев слезы.
— Это Григорий, — прошептал Кирилл. — Точно — он, я его узнал.
— Ну и что в этом плохого? — удивилась Алла.
— Я должен его убить…
Конец первой части
Вор собирался на работу. Собирался не спеша, тщательно. На душе у вора было тоскливо. Хмуро бормоча под нос, ковырялся в кладовке, то извлекая что-то, то засовывая обратно. У ног постепенно скапливалась кучка технических принадлежностей, быть может, совершенно необходимых в предстоящем деле, а быть может, и напротив — совершенно бесполезных.
Наконец, утомившись разгребать бездонные недра кладовой, вор взял большой полиэтиленовый пакет и поместил в него отобранное: карманный фонарик, набор крестовых отверток и гаечных ключей, пассатижи, электродрель, хирургический зажим и скальпель. Поколебавшись, сунул и цифровой прибор. Хмуро уставился на пакет. Раздутый, увесистый, тот словно излучал странную пластиковую уверенность, передавая вору чувство собственной пластиковой значительности. Большой полиэтиленовый пакет несомненно был уверен в благоприятном исходе предстоящей операции.
Вор заскучал. Глянул на часы — рано. Взял тряпку и принялся вытирать пыль с мебели — полок и электронных блоков. Расправившись с пылью, снова глянул на часы и пошел на кухню, к посудомойке.
