Двойники полностью

Ну вот, вот она, дверь заветная. Хм. Странно. А вот это уже ни к чему: в щели под дверью узкая полоска электричества. «Свет, паршивцы, не гасят. Раздолбаи. Запомнить и доложить». Но тут же вора охватил страх. Проникнуть внутрь надо было во что бы то ни стало — кровь из носу — иначе шеф с таким дерьмом смешает… Вор принялся мысленно крыть шефа длинными, едкими, всё более злыми выражениями. В конце концов злость задавила страх, и вор решился попытать судьбу.

На служебной связке ключа от этой лаборатории отродясь не было. Хозяин отличался вызывающе антиадминистративным нравом. На этот случай у вора был припасен универсальный ключ-отмычка.

Универсальный ключ-отмычка мягко вошел в замочную скважину и мягко же провернулся, масляно эдак провернулся, раз, другой. Вор плавно-плавно потянул дверь. Сон продолжался.

В лаборатории было сильно задымлено. «Он не курит вроде? Вытяжку включать надо, инженер хренов». Глаза защипало. Густые пласты сизого угара колыхались могучими сонными волнами, обволакивали мозг тяжелым ватным одеялом. Вор вздрогнул — за столиком, у включенного компьютера смутно виднелся некто. Некто длинноволосый, лохматый, в синем потрепанном свитере грубой домашней вязки и потертых джинсах.

— Кто? Откуда? — севшим голосом осведомился вор. Голос прозвучал неестественно ватно, словно во сне.

— Компьютер украсть надумали, товарищ Андриевский? — донеслось сквозь угар ответное. — Нехорошо. Неэтично. Уголовно наказуемо.

— А-а-а… Да кто ты тут таков-то?! — нашелся с ответом Андриевский.

Страх во сне был ненастоящий, а потому вор всё еще намеревался совершить задуманное.

— Не советую, — сказал лохматый. — Зачем вам этот компьютер, вы же с ним не справитесь. Как возьмете, так и вернете.

Сизый угар ел глаза, вор часто заморгал, и вдруг лохматый исчез, и дым рассеялся. Обнаружилось, что никакого работающего компьютера, никакого нештатно включенного электричества, наоборот — темно, и лишь слабый свет фонарика. Луч пометался по комнате и сфокусировался на замке сейфа. «В сейфе ты, дорогуша, в сейфе». Звякнула очередная отмычка. Сон заканчивался…

Он брел по снегу. В несуразно коротком драповом пальто с выцветшим цигейковым воротником, широких байковых штанах, жмущих теплых ботинках пробирался сугробами через пустырь, большой, очень большой, безнадежно большой пустырь. Размахивал руками, поглядывал в серое, заплывшее снежной влагой небо.

Была глубокая зима, безвозвратно затерянная среди тысячелетий. Никогда больше не будет ее, такой как эта. Никогда, нигде.

Бесстрастный затаившийся мир. Мир зимы и незримого присутствия. Мир деревьев и кустов, мир оставленных ими на милость ветряных ратей просторов, мир безлюдных пространств и человеческих судеб, коротких, безответных, ускользающих в прошлое.

Но что-то все-таки прошло через эти тысячелетия, что-то понятное и простое, но слишком, слишком нездешнее. Что-то запечатлело мгновение этого мира, запечатлело с любовью и навсегда. Запечатлело так верно, что если бы этот человек, борющийся с занесенным снегом пустырем, шагнул не в очередной сугроб, а в запечатленное мгновение, обнаружил бы себя в щемящем мире детства, среди сияющих снегов и небес, где свет — мягкая баюкающая сердце плоть любви и гармонии; и, глядя на этот удивительный кроткий мир, видел бы, что вокруг всё тот же пустырь, что сзади лег неровный пунктир следов, что до дороги еще далеко шагать, но всё это так прекрасно и неповторимо, что хочется раствориться в этой чистой тишине. Лишь мгновение… Может, такое мгновение и посетило человека, но он его так и не заметил.