И вот выступает на белом коне Илья Муромец, в недавнем прошлом Ивашка-дурачок наш великолепный. И битву с чудищем-кащеищем, узурпатором кровавым ведет основательно, по-богатырски: никакой резни вульгарной, а всё та же интеллектуальная схватка-двобой. Но интеллектуальная по-русски, в хорошем, исконно родном смысле этого слова. То есть вне всякой логики и здравого смысла. И чтоб без загадок-головоломок этих поганых! А мечом помахать да огнем попалить — это ж забавы молодецкой ради, кровушку по жилушкам погонять-разогнать, удаль свою небывалую выказать. Иначе народ не поймет. Да и перед врагом совестно — обидеться может драконушка. Конечно, победить должен Иван, но это ведь только официально так, на бумаге. А в душе-то народной всё куда шире да полнозвучней… И вот, после битвы роковой, схватки смертельной, побоища лютого — идут они, Илья да Кащей рука об руку в хоромы княжие — пир на весь мир, чтоб по усам текло, а оттуда в рот, и чтоб как следует погулять. Ибо назавтра снова дела ратные, подвиги небывалые. Работа у них такая.
Никита со страдальческим видом слушал всю эту чушь, поскольку плохо воспринимал юмор, а фантастический юмор Данилы тем более.
— А я путевку в «Солнечный камень» достал. В прошлом году там Кержневы отдыхали, очень хвалят. Мне тоже детей оздоравливать надо. А ты куда собираешься?
— Меня Тимофей в экспедицию зовет. Но я поеду в карелию, в золотой лес. Порыбачу; полтинник за лодку — и на озера, с палаткой. На вот еще пива, выпьем за науку. В печали я нынче. Как-то, знаешь ли, получается не так. Не туда корабль плывет.
А между тем было время, когда он и сам плыл не туда. И где-то там, за морским горизонтом смутно маячила нобелевка.
— Как это не туда?
Данила насвистал пару тактов из иеллоу сабмарин. Почесал в затылке:
— Я по своему невежеству не берусь утверждать, куда плыть. Более того, есть умные ребята с идеями; у тебя вот интересные идеи. Только, Ник, все мы смертельно устали. Юноши мечтали о храме, а обнаружили террариум. Искали истин, а нашли ворох фактов. Вот и имеем — лес и старики-дровосеки с тупыми топорами за поясочками.
В общем, картина вырисовывалась безрадостная: срубят деревце, что похилее, повалят на снежок и сооружают костерочек. Рассядутся вокруг, греются: новое научное направление сладили. Сидят довольные, а на костерок другие престарелые сползаются — те кустарничек, что поближе, на хворост изничтожают. И тоже садятся — греются. Ну а как догорит — разбредутся кто куда. И выжидают, не срубит ли кто новое деревце.
А в целом, как выяснилось, во всей физике Данила уважал три теории. Две из них — старины Эйнштейна. Но уважал не столько за физику, сколько за размах. Специальная теория относительности учит нас, что одно и то же выглядит по-разному, но как оно выглядит на самом деле — узнать невозможно, вообще, никому, никогда. Сила ведь! Мощь! А общая теория относительности и вовсе: всё, что есть во Вселенной, — суть единый организм, и никакому расчленению не подлежит.
И вообще, как бы прогрессом не гордились, а варварство всё одно свое возьмет, как корова языком слижет. В истории всё имеет свой прилив и свой отлив. Кому науку защищать? Эти старички не защитят. Укрылись за широкой спиной правительств и игрища стариковские разводят.
— И вот несколько лет назад я понял, что мои амбиции смехотворны. — Голос Данилы утратил эмоциональность. — И что сам я дурак, и вообще… В общем, Ник, в научном смысле я умер. И с того дня полезли довольно странные мысли. Знаешь, чего я хотел? Я всегда жаждал соединиться с природой. У нее ведь должна быть душа — вот с нею.
— Ты стал пантеистом? Или нет — жить в лесу, как Торо?
— Да нет, ты что? Ты лучше помолчи. Я четко понимал — с душой природы. Почти уверен, что наука дает к этому пути. Благодаря ей к этому соединению движется наш разум. Познавая, он делается частью этой души. Частью того, что движет миром.
— Странная у тебя, Голубец, природа. Правда, вот у буддистов есть что-то подобное. Но, кажется, у них нет самой природы — иллюзия, майя.
— Да, пока я не могу сказать, что это за природа, не увидел ее души. Мы-то с феноменами имеем дело, с конечными фактами, которые как-то движутся, взаимодействуют. Но это мелко. На самом деле наш разум в душу природы проникнуть может! А мне зачем спешить? Я здесь как индийский риши в пещере или он же под развесистым деревом баньяном. Воображаешь? Интеллектуальный аскетизм, или так — интеллектуальное подвижничество, или даже вот так: интеллектуальная аскеза. Впрочем, всё это такое настроение. Когда все расходятся и темнеет, включаю настольную, сажусь за этот стол. Читаю, размышляю, кое-что записываю. Медитирую, в общем. Упоительное, знаешь, занятие. Потом, среди ночи, в город. От вокзала по набережной пешком. Дома перекусил и спать. Чем не аскетизм?
