— Сегодня в меню корзиночек нет. По дороге съел.
— Непорядок. Ты, наверное, хандришь. Я это еще по телефону установил.
— Есть немного. А что, так заметно?
— Я тебя умею сканировать по голосу.
— Ну-ну.
Чай пили молча, глубокомысленно разглядывая синеющий за окном лес. В конце концов, Голубцов не выдержал и предложил ударить по пивку. Никита Зонов с пониманием отнесся к поступившему предложению.
Данила распахнул гостеприимную дверцу криогенового холодильника. Из недр оного вынырнул могучий клуб инея, в глубине обозначились стройные ряды пивных бутылок да импортных банок.
Никита принял запотелую банку баварского и поинтересовался:
— Откуда у тебя доходы на импортное пиво?
— Хозтематика, — ухмыльнулся Данила, как будто это что-то поясняло.
Холодное пиво прочистило мозги. Пользуясь случаем, Никита не преминул изложить свою новую идею, причем ударился в японщину. По-никитиному выходило, что жены самураев не случайно подносили мужьям что-либо, опустив глаза. Этим они передавали искренность момента. Мы, люди, слишком жестко реагируем на внешние условности, вот в виде того же взгляда, что там он выражает, к примеру. А убери взгляд — и этим сразу все нюансы и домыслы в свой адрес уничтожишь. Впрочем, у этих японцев всё равно ничего не понять.
Данила Никитиной мысли не понял, ухватил лишь последнюю фразу. И спросил:
— А у русских разве понять? Вот тебе русские сказки…
— Погоди, Голубец, я же на конференцию опоздал! — вскочил Никита.
— Судьба, Ник, судьба, — дружески похлопал того по плечу Данила.
Никита опустился в кресло. Обычное дело: нужно и положено, но жуть как не хочется. Манкировать же боязно. И где-то на уровне потемок сознания вертится заезженное: «Ибо чревато… чревато… чревато… ибо…» Но ведь не хочется же. Потому, собственно, и ждешь, что возникнет некто из сказки, могучий, почти былинный, возьмет за руку, скажет непреднамеренно: «Не ходи, Зоныч, всё равно не пущу». Посопротивляешься ему чуток — глядишь, и на душе прояснело: долг исполнен. Можно смело дать себя как девицу-красавицу умыкнуть, увести в лес дремучий, за горы высокие, за тридевять земель в тридесятое царство, в хоромы к дракону-горынычу ухватистому, страшноликому молодцу-ухарю, что ни начальства не страшится, ни устав ему не писан — и ничего уж не боязно девице-красавице.
Данилу же понесло излагать свою версию русских народных сказок.
Вот Маша-растеряша, что мишку пирожками потчевала, да тем и спаслась, избегнув смерти неминучей, гибели лютой от лап косолапых. Но это ложь и несбыточность: какая там Маше погибель — мишки русские добры и мягкосердечны, и простаки несусветные — первому встречному дадут себя обмануть, на первый же пирожок покупаются и как дети тому радуются.
А вот еще Баба-яга, костяная нога, чудилище-страшилище, но не страшно — ей по ранжиру не вышло. И не зря сказочные герои ее ласково бабушкой величают. Эта бабушка всё больше хитростью да коварством берет. Завлечет, эдак, Ваньку-встаньку, то есть Ивасика-Телесика в пенаты свои, в избушку на курьих ножках. И казалось бы — всё: быть парню изжарену-испечену, под пряным соусом пряжену, с грибками масляными да кореньями сладкими стушену. Да как на грех отлучиться надобно старушке по нужде великой: сбор у них, у нечисти, конференция срочная. Делать нечего (и не пойти нельзя) — оставит Ваньку, то есть, конечно же, Ивасика — Телесика внучке своей, мол, учись, внученька, кулинарии. А Ивасик тот Телесик — тот еще Ивасик. Монстр… Жаль девочку…
Ха! А Кащей! Бессмертный! Какая неординарная личность! Ни в какой калевале такого не сыщешь — ихние злыдни сплошь шаблонны да предсказуемы. Придет ихний герой — конец чудищу; ради этого геройства геройного оно и измышлено. У нас же всё не так. У нас всё гораздо лучше. Герой — полный (ноги плюс голова) инвалид, еще с печи не слез; а Горыныч наш уже успел проявить себя. Уже вовсю лютует, народ стращает, и нет на него управы. То на сторону татар переметнется, то во главе лесной нечисти, всех этих бедолашных леших да кикимор, выступит — чтобы лесной люд потешить; а то и на службу к царю-батюшке поступит, но ненадолго. Предаст, взалкавши единоличного трона. Народу это всё безобразие очень понятно и сочувственно — ему тоже повоевать только повод дай. Народ наш добр и мягкосердечен; твердую руку любит, уважает мощную длань — всё как-никак разнообразие. Цари же наперебой принцесс ему, Кащеюшке, в невесты сватают. А он куда как переборчив — голова! Как-никак. Подавай ему Василису, да непременно чтоб Премудрую, и всё тут. Оно и понятно: в шахматишки будет с кем перекинуться, в городки сыграть, в лапту; опять же, салочки — выручалочки, хороводы русские поводить-попеть, через костер на Ивана Купалу попрыгать-посигать; ну а там и детушки пойдут.
