— Ирония здесь неуместна, — огрызнулся Тыщенко. — Если угодно, да, наша нация вымирает. Мы, русские!.. Впрочем, сузим рамки. Покамест сосредоточимся на городских проблемах, а то всё нас, русских, тянет в глобальность. Если в космос углубляемся, спутник запускаем, то тут же кричим, что и все как один вскоре по всему космосу расселимся. Впрочем, всё же сузим рамки. Я о клинике. Мышиная возня нашей доблестной дирекции, надо полагать, возникла не на пустом месте. Дыму без огня, как известно, не бывает. Понимай так — есть «наверху» решение. И правый лабораторный корпус, значит, приговорен к отторжению от института. Не знаю, на слухи полагаться не буду, иностранным ли корпорациям достанется или еще кому — не важно. Важно, что с корыстью для себя и во вред Отечеству нашему. И это при том, что проблема геронтологической клиники уже не первый год стоит на повестке дня. Дирекция, директор должен был бы по своему рангу ведать, владеть ситуацией. Но, как видим, этого нет. Действия директора позорят честь нашего научного учреждения, порочат в глазах общественности. Представляете, коллеги, как на нас будут смотреть наши сограждане, наши дети? Что мы оставим нашим внукам? Итак, я буду сокращать свое выступление, а то ученый секретарь мне уже знаки подает. Да вижу я, вижу. Итак, мое предложение — провести перевыборы общеинститутского Ученого Совета до конца текущего месяца. Ситуация, сами понимаете, подталкивает нас к такому решению. Вот теперь я закончил.
Поворот речи Тыщенко в сторону Ученого Совета был понятен всякому научному сотруднику и инженеру, но не журналистам, не механикам и не стеклодувам. Поэтому из рядов поднялся субъект с абстрактным выражением лица:
— Директора на мыло! Ученый Совет — в жопу! — и рухнул обратно.
Ученый секретарь внезапно отреагировал:
— Поступило предложение — переизбрать руководство Института.
Воцарилась пауза. Но дальше ничего не воспоследовало. Сценарий был резко и грубо уничтожен: ареопаг секретников в полном составе во главе с и. о. директора, председателем Закрытого Ученого Совета Алферием Харроном поднялся и покинул зал заседания; вслед за ними потянулось всё левое крыло. Конференция закончилась.
Данила Голубцов как обычно на конференцию не пошел. Не любил официальных событий, а приказать ему никто не мог.
Это был молодой человек лет тридцати пяти, с открытым ясным взглядом, казалось даже — простодушным. Но речи и поступки его простодушными назвать было трудно. Он жил так, будто утверждал: «Я знаю, что мир ужасен, но есть во мне силушка задвинуть всё это подальше и оставаться самим собой». И точно, в общении с Данилой любой ощущал эту силу: стоило ему заговорить в компании, и уже через пару минут одним казалось, что они знают Голубцова давным-давно, другие же испытывали неуютность и желание удалиться. Начальники старались общаться с ним пореже.
Дожив до своих лет и пройдя через соблазны молодости и заблуждения века, он сохранил в себе и честность, и порядочность. Но главное, он оставался всё тем же одиноким рыцарем, чью прекрасную даму зовут Истина.
Обитал он в небольшой отдельной лаборатории, которая состояла из очень редкой в природе научной установки, самого Данилы да сколько-то там квадратных метров свободной площади. Ростом он был высок, телосложением крепок, в юности хронически страдал спортом — хотел стать могучим как Шварценеггер и немало преуспел в этом. Во всяком случае, даже сейчас пройти метров двадцать на руках не составило бы для него проблемы. Было бы перед кем. И кабы не досадная травма позвоночника — быть ему олимпийским чемпионом. А так… Полутонов Данила не любил — или всё или ничего. С тем и пришел в науку. И быстро завоевал себе место под солнцем. В ХОСИ он получил в безраздельное владение уникальную установку ядерного гамма-резонанса и так умудрился ее усовершенствовать, что стал практически незаменим. Номинально числясь в «докторском» отделе, постоянно проходил по одной из секретных тем, а потому отчета не давал ни тем, ни другим. И работал, руководствуясь, по-видимому, исключительно материальным интересом.
Этим утром «доктора» заряжали подчиненных боевым духом. Данила же вкушал утренний чай со свежеиспеченными гренками. На телефонный звонок отозвался коротко:
— Да, я в курсе.
Дал отбой и в свою очередь набрал номер:
— Штаб-квартира гражданина Зонова Н.?
— Ну и что? — отозвался гражданин Зонов.
— Итак, институт цветет и пахнет директивно?
— У нас сейчас жарко. Ты на конференции будешь?
— И ты, Брут, собираешься на это сборище? Задницу-то загодя намылил?
— Это зачем? — удивился Никита Зонов.
— Вали уж лучше ко мне. Твои начальники, в сущности, раздолбаи, отряд не заметит потери бойца. А мы потреплемся.
— Убежище предлагаешь? А конференция?
— Насрать. Будь мужиком, Зоныч, у тебя же дети, пора уж. В любом случае, если так нацелен, то есть еще полчаса — успеешь.
— Ну…
— То-то же, — дал отбой Данила и вернулся к чаю.
Итак, в отдельную лабораторию к Даниле пришел пить чай Никита Зонов. К чаю потребовал сливок — знал, что они наверняка имеются в холодильнике, — и пару пирожных-корзиночек.
