Аверинцев принялся листать сброшюрованную машинопись. Именно листать — на каждую страницу он тратил не больше трех-четырех секунд. «Листает и листает», — с достаточным равнодушием подумал я. «А вот здесь у вас не совсем точно», — заметил вдруг Аверинцев и со вкусом процитировал соответствующее место в оригинале. «Понтит, — уверенно подумал я. — Две строчки из „Часослова“ помнит наизусть — вот и решил спонтить». Однако та же история повторилась другой раз, третий, четвертый… С ужасом я понял, что Аверинцев помнит «Часослов» наизусть. И внимательно прочитывает мою рукопись в столь сумасшедшем темпе. Я, конечно, тоже помнил «Часослов» наизусть, но я-то его предварительно (пусть и не весь) перевел. Да и осмысленно читать в таком темпе я не умею.
Считается, что механическая память такой интенсивности присуща великим шахматистам. Не знаю, не уверен. Вот профессиональные преферансисты — да, у них был в дни моей молодости такой тест: поглядеть на железнодорожное расписание (Ленинград — Выборг) и запомнить его наизусть с одного раза.
Завершив беседу, Аверинцев пригласил меня в гости. Правда, телефона не дал, так как, переехав недавно на новую квартиру, его не помнил. Адрес, правда, помнил — и станцию метро, и номер автобуса, на котором надо было ехать от метро, тоже. Не помнил, сколько остановок на автобусе: две, три или четыре.
Не запомнил он и меня — и когда, при случайной встрече в Худлите, не ответил на мой поклон, а я выразил недоумение (я этого человека вроде бы еще не успел ничем обидеть), то ответил цитатой из фильма «Андрей Рублев»: я смотрел не на вас, а на ваши переводы…
Кстати уж, другая московская история. Договариваюсь о встрече на выходе из метро с незнакомым работодателем. Да, но как нам узнать друг друга? «Седой бородатый карлик в черном кожаном пальто», — сообщаю я. Из трубки доносится сытый смешок. «А я, знаете ли, высок, темноволос, в зеленом габардиновом плаще». Встречаемся. Он узнает меня. Я его не сразу: потому что у него страшное родимое пятно во всю щеку.
Довелось мне однажды при сходных обстоятельствах с работодателем и разминуться. В Мариинском театре была задумала странная постановка: балет с мелодекламацией на немецкую музыку и немецкие стихи. Ставить его должен был балетмейстер из ГДР и потребовал он «лучшего поэта-переводчика города». В качестве такового был порекомендован я. Мы договорились о встрече на крылечке Мариинки. И полчаса ходили туда-сюда, глядя друг на друга и отказываясь друг друга признать. На его взгляд, первый поэт-переводчик города не мог быть одет, как я, а на мой (сугубо невежественный), балетмейстер не мог так сильно хромать. Балет, или, как выражаются специалисты, драм-балет, так в итоге и не поставили — правда, я не уверен, что по причине нашей «невстречи».
