Для профессиональных московских поэтов-переводчиков наступали времена золотой лихорадки. Близились сроки завершения «Библиотеки всемирной литературы» (или «офицерской библиотеки», как ее презрительно называли интеллектуалы); небольшой редакционный коллектив работал ударными темпами; признанные мастера кое-как заканчивали перевод километровых стихотворных эпосов (заказ на который озаботились получить за много лет вперед); к переводу лирики, небольших поэм и прочих баллад привлекали всех, кто подворачивался под руку; а платили в БВЛ по три рубля с хвостиком за строчку. К тому же мы — двадцатипяти — тридцатилетние — делегировали в штат редакции сверстника и в какой-то мере единомышленника Алексея Парина. Сын академика и министра, биолог по образованию, полиглот, театро- и музыкоман, одаренный, хотя и чудовищно косноязычный поэт-переводчик, он со своими изысканными манерами и вкусами казался голубым, каковым, разумеется, не был. Мы с ним после некоего фальстарта в отношениях ухитрились на удивительно долгое время подружиться, чему сильно поспособствовали две общие приятельницы — ленинградка Тоня и москвичка Наташа. Это была для меня единственная в своем роде дружба — по мере сил я старался подыгрывать Парину, а так не веду себя ни с кем и никогда — и не был естественен ни в речах, ни в повадках. А когда стал естественен — дружба выдохлась. Выдохлись, правда, и литературные интересы Парина («Мы разговариваем с тобой не как двое художников, но как пара приказчиков», — сказал я ему при роковом объяснении), он стал оперным критиком (что, на мой взгляд, является не профессией, а диагнозом) и кочует с одного зарубежного фестиваля на другой. В молодости ему — при в целом пониженном градусе творческого темперамента — была присуща артистическая одержимость, что, конечно же, искупало многое. Мое подыгрывание ему и причины этого подыгрывания хорошо иллюстрирует наш фальстарт: на каком-то литературном банкете Парин предложил мне выпить на брудершафт. Поломавшись (я не люблю преждевременной фамильярности), я в конце концов уступил. А выпив, тут же сказал: «Ну что, твою мать! Завтра зайду к тебе на работу, блин, так ты уж приготовь для меня, в рот тебе, строк пятьсот!» Было это, разумеется, шуткой — но у бедного Парина полезли шары на лоб. Разговаривать и обходиться с ним следовало бонтонно — впрочем, не сомневаюсь в том, что и мою бонтонность он считал лошадиной дозой хамства, которую терпит исключительно по-дружески: просто потому, что Витя не умеет вести себя иначе.
По договоренности с Париным я переводил для «БВЛ» «Балладу Редингской тюрьмы». Именно по договоренности, а не по договору — ситуация была деликатной. Имелись безликие переводы Бальмонта и Брюсова, имелся откровенно чудовищный перевод Дейча (того самого Дейча, который в свое время требовал переголосовать резолюцию по Вильгельму Левику, шестнадцати лет от роду), но имелся и прекрасный (мастерски отредактированный Корнеем Чуковским) перевод Нины Воронель, выпавший из официального употребления, так как переводчица собралась на историческую родину. Мы с Париным договорились, что если у меня выйдет лучше, чем у Воронель, то перевод пойдет, а если хуже или вровень, то он напечатает Брюсова или, скорее всего, Бальмонта. Сроку у меня было четыре месяца, я исписал несколько толстых тетрадей — не получалось у меня решительно ничего. В конце концов пришла пора показывать Парину мой перевод — до официального срока сдачи оставалась еще неделя.
С утра в крайне скверном настроении я отправился на встречу с редактором. По дороге позавтракал в кафетерии — и, как выяснилось, совершенно напрасно. Люди на улице посматривали на меня как-то странно. Заметив это и проследив направление их взглядов, я обнаружил огромное масляное пятно на светло-серых брюках (в кафетерии я съел горячую сосиску, положив ее на кусок хлеба с маслом, причем проделал это стоя). Выглядел я точь-в-точь как юный танцовщик в фильме Боба Фосса, которого перед выходом на сцену довели до оргазма дамочки, разве что не был столь юн и очарователен. Загородившись портфелем, я ринулся в ближайший универмаг — это был Военторг, — радостно (потому что денег у меня практически не было) обнаружил там пятирублевые болгарские джинсы своего размера, переоделся в туалете, выбросил серые брюки и помчался на встречу с Париным.
