Один мой знакомец (впоследствии трагически погибший), профессиональный тамада и торговец видеопорнографией, стал депутатом демократического Ленсовета, выиграв во втором туре у контр-адмирала, причем главной причиной победы стал факт проживания в коммунальной квартире. Покойный тамада проживал, правда, не в коммунальной квартире, а в отдельной трехкомнатной, но, меняя ее на пятикомнатную, как раз в период выборов временно прописался в коммуналке у тещи. Покойная Галина Васильевна Старовойтова подстерегла мужа с московской возлюбленной и, застав их при вполне невинных обстоятельствах в больничном саду, заранее припасенным железным бруском проломила столичной гостье голову. Несчастная была и остается социологиней и впоследствии, когда Галина Васильевна стала депутатом, попала в группу ее социологического обслуживания. Уже в наши дни, наблюдая за скандальными питерскими выборами, я разработал закон «двух коробок из-под ксерокса»: если демократу, он же либерал, поручат передать две коробки из-под ксерокса, он оставит себе одну и задумается над тем, как бы поудачнее распорядиться другой.
Комплекс отца Варлаама развился у меня неожиданно, но не на пустом месте. Уж не знаю, назвать ли это достоинством или недостатком, но мне смолоду была присуща интеллектуальная независимость, граничащая то ли с бесстрашием, то ли с безумием, и если аргументам неглупого оппонента иногда удавалось (хотя с годами все реже) на мою точку зрения в той или иной степени повлиять, то так называемое общественное мнение — что в официальной, что в либерально-подпольной его ипостаси — я игнорировал, кажется, с самого начала. В двадцать лет прочитав «Доктора Живаго» (и боготворя Пастернака-поэта, особенно раннего), громогласно объявил: «Слабая, беспомощная книга!» — и пребываю в этом убеждении до сих пор. В двадцать два, уже любя Михаила Булгакова, оказался жестоко разочарован «Мастером и Маргаритой»: невыносимо слащавая любовная линия, кощунственные разборки с литературными недругами, обожествление Сталина в лице Воланда… За такие отзывы мне, бывало, отказывали от дома и разве что не поколачивали. Характерен и раннеперестроечный пример, когда я отозвался на сведший было всех с ума фильм «Покаяние» насмешливыми стихами:
На примере процитированного стихотворения видно, что эстетическая оппозиционность идет рука об руку с политической, если понимать под последней противостояние мнению среды, «с которой я имел в виду», как сказал все тот же Пастернак. Сложнее ответить на вопрос, почему я — вполне довольствуясь неизвестностью (и, как следствие этой неизвестности, непризнанностью) как поэт, решил, однако же, в ином качестве объявить миру о том, что, пусть и по складам, но грамоту разумею… К комплексу отца Варлаама это все же не сводится — и в попытках ответить себе на этот вопрос, а точнее, в попытках определить общественный запрос на то, что я делал и собирался делать, я придумал притчу об андерсеновском мальчике — том самом, который кричит, что король-то голый.
