И напротив, как ни отвратительна во всех своих проявлениях борьба чеченцев за независимость — они имеют на нее высшее право, потому что деваться им как народу со своей земли некуда… Но все это, повторю еще раз, сугубое теоретизированье, а как гражданин и патриот я стою за целостность своей страны и как великодержавник приветствовал бы присоединение Крыма, Приднестровья, да и Украины, не говоря уж о Белоруссии. И, обладая личными и культурными связями с Арменией и армянами, я эмоционально болею за них (в том числе и) в карабахском вопросе, теоретически понимая отсутствие высшей правоты в самой его постановке. А будь я азербайджанцем или дружи я с азербайджанцами? «Азербайджанцы не люди» — доводилось мне слышать в Армении и такое (а вернее: «турки» не люди — говоря по-русски, армяне именуют азербайджанцев исключительно турками). «Армяне не люди» — эти слова стоят за сумгаитской и первой бакинской резней.
Став главой государства, Левон Тер-Петросян с удивительным достоинством вписался в постсоветский ареопаг. Особенно это стало заметно, когда к власти в двух других закавказских республиках вернулись «цари» — Алиев и Шеварднадзе. Тер-Петросян, несомненно, стал третьим царем региона — третьим, но не последним по рангу, — и, несколько отклонившись в сторону, отмечу, что урегулирование карабахской проблемы, выйдя на «царский» уровень, перестало казаться принципиально неразрешимым: у нынешних «царей», как и у их исторических предшественников, имеются — при наличии определенной взаимной приязни и не нуждающейся в электоральном подтверждении воли — возможности разрубать гордиев узел так или иначе, не теряя при этом ни власти, ни лица. После Тер-Петросяна к власти в Армении пришли кондотьеры — удачливые кондотьеры (арцахские армяне всегда славились умением воевать), но в Закавказье кондотьеров называют башибузуками и относятся к ним соответственно.
На протяжении примерно пяти последних лет, встречаясь с армянскими интеллектуалами (не из диаспоры, а из самого Еревана), я замечал, что экспортный и домашний образы президента Армении расходятся, пожалуй, столь же резко, как когда-то у Михаила Горбачева. Все армяне, с которыми мне довелось говорить, находились в оппозиции к своему президенту, хотя на вопрос о причинах подобного неприятия, как правило, не могли дать вразумительного ответа. «Левон уже не тот», — говорили они. Или: «Левон запретил дашнаков». Или: «В стране много воруют». И, конечно: «Левон окружил себя не теми людьми». Но поскольку Армения страна маленькая, а все мои собеседники по общественному статусу (или политическому, или научному, или литературному — в посткоммунистическом Ереване все это как-то смешалось) сами претендовали или могли бы претендовать на места во власти, воспринимались их сетования и абстрактно звучащие обвинения скорее как естественная обида нынешних — и всегдашних — неудачников. Правда, в Ереване то и дело случались отставки, в том числе и добровольные отставки, казавшиеся со стороны несколько загадочными.
Потом прошли, возможно, фальсифицированные выборы. Хотя убедительной победы соперник Тер-Петросяна Манукян не одержал в любом случае. И рискну выразить политологически крамольную мысль: с учетом протестного голосования исход выборов при приблизительном раскладе пятьдесят на пятьдесят в любом случае должен толковаться в пользу претендента, уже находящегося у власти. Когда примерно половина избирателей голосует за сохранение существующего порядка вещей, а другая половина покупает кота в мешке, справедливость на стороне первых. (Конечно, только в случае персонифицированного выбора; половине жителей Санкт-Петербурга, отказавшей в доверии Анатолию Собчаку на выборах 1996 года, было совершенно безразлично, кто и что придет ему на смену — только бы избавиться от нынешнего «парижского вора».) Поэтому победа Тер-Петросяна при всей сомнительности средств ее достижения воспринималась как закономерная.
