— Надо было мне отсутствовать двенадцать лет, чтобы ты встретил меня очередной гадостью!
— А чего ты ждал? Ладно, проветрись тут пару дней, стряхни палестинскую пыль, потом свидимся.
Через пару дней он позвонил.
— Давай сходим куда-нибудь в ресторан.
— Ну давай.
— Где встретимся?
— В четыре у «Сайгона».
В четыре мы встретились у «Сайгона», на тот момент в очередной раз навсегда закрытого. Было воскресенье. На дворе стоял голодноватый 1991-й. Миша прибыл с какой-то малоочаровательной особой лет сорока, под которую со всегдашним остервенением подбивал клинья. Жена бросила его по прибытии на историческую родину — русская, разумеется, жена.
— Ты заказал столик?
Я посмотрел на него как на сумасшедшего. И сказал только одно слово. Мишину даму, впрочем, не смутившее.
— Так куда же мы пойдем?
— Куда пустят.
Перейдя через Невский, мы очутились в грязном шалмане «Застолье», в котором не раз бывали и ранее. Ничего не изменилось в этом шалмане во времена «кооперации» — разве что блюд стало меньше, а гонору больше. Про цены не знаю — платил израильский гость.
— У вас есть черная икра? — обратился он к официантке.
— И красной тоже нет.
— А какая рыбка?
— Никакой.
— Мяско?
— Борщ и шницель.
— Вот-вот, — вмешался я. — Нам того и другого. Три раза.
— А что у вас пьют?
— Что принесут с собой, то и пьют.
— А от вашего стола?
— Водка по сорок.
— Две, — снова вмешался я.
— А хотя бы селедочка?..
Официантка, не удостоив Мишу ответом, удалилась. Подала хлеб, водку. Мы выпили. Потом подала борщ. В горшочках. Чуть теплый.
— Это безобразие, — возмутился Миша. — Подогреть!
— Но только твой, — вставил я.
Официантка унесла Мишин горшочек.
— Ты хоть понимаешь, что она в него самое меньшее плюнет?
К горшочку — как раз в таких он когда-то и варил жженку — Миша в конце концов даже не притронулся. Что же до водки, то она была теплой и разбавленной, но хотя бы не паленой. Правда, паленую тогда почти не делали, да и спирт «Рояль» еще не вывел из строя проверенные змеевики.
Время стояло странное. Еще один гость из Израиля, нажравшись в номере «Астории» и захотев бабу, вышел в поисках таковой на пятачок перед гостиницей в домашних шлепанцах. Постовой обратил на это внимание заморского гостя и попросил за беспокойство двести долларов (ровно столько же, сколько забрал у Генделева в Нью-Йорке двухметровый негр). Расплатившись с постовым, гражданин Израиля безропотно вернулся в номер: его уже обслужили по полной программе.
Поэтический вечер Генделева в ВТО вел Кривулин. Он попросил публику задавать вопросы, предупредив, однако, что спрашивать надо только о литературе.
— А что вы заканчивали? — таков был первый вопрос.
— Сангиг, — ответил поэт.
— Ну и как котируется в Израиле диплом Санитарно-гигиенического?..
В Израиле Миша как поэт раскрылся — и заслуживает как минимум уважения. Но интереснее другое: милый, обаятельный, взбалмошный, поразительно глупый человек, он там, сохраняя прежнюю безалаберность, резко поумнел — в политическом плане по меньшей мере — и теперь в спорах со своими никуда дальше Пярну в годы застоя не выезжавшими однокашниками-либералами и космополитами расправляется играючи. А наезжая в Москву, задирает Ципко, поддакивает Кургиняну и курирует предвыборную подготовку «Яблока». Правда, так и не сумев передать этому политическому объединению свою с немалым трудом обретенную вменяемость.
Вменяемость — но не в бытовом плане. Пару лет назад мы решили устроить прогулку по Неве на речном трамвайчике, принадлежавшем на тот момент Интерьерному театру Беляка. Прогулка вопреки моим ожиданиям состоялась, но не вполне: Генделев накупил закусок, но забыл купить водку. А выяснилось это, уже когда мы плыли под Дворцовым мостом. Беляк в юности переплыл Неву на пари, но на этот раз мы его за водкой не снарядили. Выпили уже на мансарде Интерьерного театра.
У Генделева был инсульт, и с тех пор его перекошенная физиономия может служить вывеской нашего поколения — вывеской над «Сайгоном» по меньшей мере. Своего панического оптимизма он, однако же, не утрачивает.
В университете я учился уже хорошо, хотя и неровно. Выяснилось, к сожалению, что я обладаю весьма посредственными способностями к языкам — мне не хватает умения обезьянничать, не хватает актерства, да и механическая память лишь на среднем уровне. Моим произношением стыдили прогульщиков: не станешь ходить на фонетику, будет у тебя такое же произношение, как у Топорова… Это — по-немецки; английским я, как и в детстве, манкировал и изучил его (прилично, но пассивно) лишь годам к тридцати, латынь знал, как Евгений Онегин…
