Общественные дисциплины — в преподаваемом нам варианте — меня не интересовали, как, впрочем, и лингвистические, хотя последние я неплохо схватывал. Преуспевал я во всяких литературах-стилистиках и, как это ни странно, на военной кафедре, где мой подполковник сперва вынес мне выговор за прогул, потом отменил его за отличную сдачу экзамена, потом за вторую отличную сдачу экзамена отменил повторно — и лишь затем, преодолев естественный антисемитизм, начал объявлять мне благодарности.
Любовь подполковника сыграла со мной странную шутку: еще студентом меня по его рекомендации вербовали в училище ГРУ, потом, по окончании, — в группу глубинной разведки, да и вообще всячески заманивали на офицерскую службу. Анекдотичной оказалась и моя «приписка» как офицера-переводчика: в воздушный десант военно-морского флота, но с медицинскими противопоказаниями против службы в море и в воздухе. Противопоказания, правда, заключались в такой невинной штуке, как плоскостопие.
От армии я уклонялся всячески лет до тридцати пяти — не брал повесток, пускался в бега, однажды симулировал сотрясение мозга (благо у меня в этом плане имелся и реальный опыт), сорвав тем самым отправку на сборы целой команды… В основном же использовал собственное «тунеядство», ласково объясняя военкому, что, не будучи помещиком, не готов служить за собственный счет, и предлагая ему написать министру запрос о том, из каких фондов мне будут компенсировать средний заработок. «А каков же у вас средний заработок?» — насупившись, спрашивал военком. «Семьсот рублей», — несколько привирал я, и меня, матерясь, отпускали.
С военной кафедры меня, однако, чуть не выгнали в первый же день. Нас вывели на построение в университетский двор, сказали «смирно» — и я встал по стойке смирно, потом сказали «вольно» — и я закурил в строю. Выслушав устный выговор, я ответил «слушаюсь». Дальше разговор развивался так.
— Студент Топоров.
— Я.
— Отставить «слушаюсь».
— Есть.
— Студент Топоров.
— Я.
— Объявляю вам устный выговор за курение в строю.
— Служу Советскому Союзу!
В дальнейшем я, правда, приноровился, хотя и не совсем. И мне, и моему однокашнику Зайцеву (поступившему в университет после армии) удалось пройти курс обучения только потому, что он успевал за положенные секунды сперва разобрать, а потом и собрать два автомата — свой и мой, тогда как я успевал в положенное время аналогичным образом разобраться с письменными переводами из немецких военных журналов. Олег по-немецки не понимал и не говорил совсем, да и по-русски если не матерился, то лишь шипел и скалился. По окончании университета он завербовался офицером в ГДР и лет через пять наведался ко мне — уже майором и с орденом на груди. В Западной группе войск его признали лучшим переводчиком — впрочем, и по-русски он говорил теперь несколько свободней. После распития нескольких пол-литр (в чем, правда, приняла, как всегда, живое участие моя вторая жена) Олег объяснил мне главную цель визита:
— Вот, Витя, пишут про Сахарова и про Солженицына всякие мерзости. А я не знаю: верить или нет? Объясни, потому что тебе я верю.
Я объяснил. После его ухода жена долго плакала пьяными слезами и уверяла меня в том, что я не умею распознавать провокаторов. Но это я как раз умею. Олег был отличным парнем и, возможно, действительно стал неплохим военным переводчиком — просто стартовал он с нуля и развивался медленно, как и положено русскому человеку, который зато потом едет быстро. Правда, куда он приехал, я не знаю: больше я его уже не видел.
Один из моих однокашников на четвертом курсе женился на дочери академика Жирмунского. Я радостно объявил его «преодолевшим онанизм», что, в сущности, было чистой правдой. На свой лад пошутил и академик, объявив зятю — германофилу и меломану — на свадьбе: «Думаю, Леня, вам будет приятно кушать под музыку Вагнера».
Первый университетский донос поступил как раз на меня с этим зятем. Наша соученица Соня Рабинович — единственная еврейка на курсе (были, правда, Топоров и точно такой же Крылов — лет десять назад он откуда-то всплыл и сейчас переводит Фолкнера) — подала в деканат жалобу, оттуда ее перебросили в комитет комсомола, а уже «комсомольцы» показали героям. Текст гласил:
«Студент 2-й немецкой группы Аствацатуров говорит, что Томас Манн писатель лучше, чем Горький. А студент той же группы Топоров говорит, что „оба говно“».
Жалоба последствий не имела. Наши «комсомольцы» были, на свой лад, неплохими ребятами. Они выписывали матпомощь на ни в чем не нуждающихся студентов и радостно пропивали халявные деньги. Еще они в обмен на необходимую положительную характеристику вроде бы принуждали к сожительству наших собирающихся за рубеж соучениц, но, с другой стороны, это можно было рассматривать как естественную проверку. Да и девицы не возражали. Когда одного из «комсомольцев», по-видимому связавшегося с разведкой еще на факультете, отправили по окончании торгпредом в турецкий (или сирийский?) город Блядун, былые однокашники сочли это перстом судьбы.
