Знаменитый переводчик с испанского назвал авторскую антологию «Бычьей шкурой». «Именно так, — подумалось мне тогда. — В оригинале могучий, свирепый и прекрасный зверь, в переводе — вонючая выворотка, истыканная комариными перьями».
Никто не напишет заново «Я помню чудное мгновенье», «Блажен, кто посетил сей мир» или «Мастерицу виноватых взоров». Не напишет — потому что они уже существуют в русской поэзии, каждый из этих поэтических мотивов исчерпан, каждая экологическая ниша занята. И для того, чтобы создать что-нибудь путное в переводе, нужно прежде всего удостовериться в том, что соответствующее место в русской сокровищнице стиха свободно, что такого стихотворения нет, но ему должно быть, — а уж тогда приниматься за дело.
На примере с «Горными вершинами» я показал, что получается в противоположном случае. Весь комплекс размышлений, связанных с данной проблемой, выведен из осмысления воистину уникального творческого опыта Жуковского.
Жуковскому у нас воздают принижающую его хвалу. То есть отводят ему и его творческой формуле «у меня все чужое и все, однако, свое» высокое место, не понимая или, во всяком случае, не подчеркивая того факта, что аналога Жуковскому с его переводами нет ни в европейской, ни во всемирной поэзии. Подобной ошибки не избежал даже столь эрудированный апологет поэта, как С. С. Аверинцев, в сопроводительной статье к двухтомнику переводов поэта.
Жуковский сделал открытие: иноязычное стихотворение является полноценным источником оригинального вдохновения в том случае, если соответствующая ниша в отечественной поэзии еще не занята. На этом зиждется его творчество — и именно эту традицию завещал он отечественным поэтам (переводчикам), хотя весьма немногие из них — и первым Курочкин — сумели осмыслить и творчески освоить этот высокий урок. Главный грех очевидного большинства переводов (создатели которых пренебрегают неписаным правилом Жуковского) не в слабости их — а в ненужности.
Зачем, например, переводить — и читать — те же «восточные повести» Байрона, если есть ранний Пушкин и Лермонтов? Зачем переводить французских символистов, если можно читать символистов русских (переводивших, кстати, своих французских собратьев крайне слабо)? Переводить надо, согласно правилу Жуковского, только неведомое, по-русски не существующее, переводить — как писать впервые, и только тогда поэтический перевод и впрямь (а не только на тоталитарной — иерархической и гонорарной — лестнице) окажется равен оригинальному творчеству.
Нет и не может быть теории перевода без философии перевода. На вопрос «как переводить?» нет ответа, пока не решен вопрос «зачем? во имя чего переводить?». И в этом — втором — вопросе содержится частичный ответ и на вопрос «что переводить?».
Теорию перевода надо строить исходя из философии перевода, здесь впервые — пусть и пунктирно — набрасываемой. Потому что тогда, например, выяснится, что и «восточные повести» Байрона, и поэзию французских символистов можно и нужно переводить — но не так, как раньше, но не так, как всегда. Не настраиваясь по камертону сходных явлений в русской поэзии, — а выявляя, подчеркивая, гипертрофируя несходство — те внешне не самые броские различия, которые, скажем, выявлены в классической работе академика Жирмунского «Байрон и Пушкин».
Чем знаменит, допустим, «Ворон» Эдгара По? Необычайно сложной инструментовкой, обилием логически и эмоционально замотивированных внутренних рифм.
Мотив этот в сегодняшнем восприятии уже стерт, но только он, строго говоря, и заслуживает внимания. Поэтому, переводя «Ворона», я поставил перед собой задачу удвоить и утроить по сравнению с оригиналом сложность оркестровки, гипертрофировать ее, — а тем самым и впервые (как бы впервые) довести до русского слуха.
Переводя «восточные повести», надо гиперболизировать «вершинность» и фрагментарность Байрона, Пушкиным — в оригинальном творчестве — в значительной мере нивелируемые. Переводя Верлена — выявить и усилить «блаженное бессмысленное» звучание «романсов без слов» и так далее.
Если температура подлинника тридцать семь, то в переводе она должна подскочить до тридцати девяти, в противном случае читатель ничего не почувствует. Но все это задачи, которые — сознательно или интуитивно — ставит перед собой свободный художник перевода, а не (пусть и заслуженный) полуверховный жрец тоталитарного искусства.
Представляют серьезный исследовательский интерес переводы Иосифа Бродского и их место в контексте его творчества. Впрочем, само слово «исследовательский» сразу же пробуждает международных духов, они же бесы, пузырящихся и захлебывающихся восторженной слюной, выдавая эти спазмы за научный анализ.
Бродскому — и при жизни, и в вечности — «досталось» в этом плане, как, пожалуй, в наши дни никому другому. Качество его переводов — ни по традиционным, ни по впервые предлагаемым здесь критериям — нельзя признать исключительно высоким. Бродский как бы сознательно отстраняется от переводимого поэта (не поднимая, а понижая температуру), вычленяет его из себя, подчеркивает свое с ним внутреннее несходство.
