Есть, правда, одна-единственная «заручка» против подобного хода вещей (и об этом у нас шла речь выше) — твой перевод, попав в сокровищницу оригинальной русской поэзии, становится бессмертным и, соответственно, незаменяемым. Попробуйте заменить пастернаковскую «Хандру», маршаковского «Джона — Ячменное зерно» или цветаевское «Плаванье» (из Верлена, Бернса и Бодлера, соответственно)! Но для того, чтобы твой перевод имел шанс попасть в сокровищницу, соответствующая ниша должна быть пуста (или занята чем-то явно неподобающим) — круг перевода смыкается.
Вот почему переводчику так важно верить в себя. Верить в то, что ты лучше всех. Да что там лучше всех — ты единственный! Вот почему и заметки эти (пусть полные не только иронии, но и самоиронии) дышат таким самолюбованием. Самолюбование в поэтическом переводе вынужденно — оно представляет собой необходимое условие творчества.
А оборотная сторона переводческого самолюбования — смирение. И здесь урок преподал тот же Жуковский. В перевод не идут — и никогда не шли — по-настоящему славолюбивые люди, а если и шли, то тщеславие свое им приходилось умерять до исчезающе малых размеров. Потому что понятия «знаменитый переводчик», «великий переводчик» и все такое прочее представляют собой не более чем метафоры. Переводчики знаменитыми не бывают. Своеволие, самолюбование, смирение — букет достаточно причудливый для того, чтобы не остаться безуханным.
Едва ли не все переводчики застойных лет воображали себя великими поэтами. Ну ладно, крупными — но уж никак не меньше. Одного успел похвалить Пастернак, другого, третьего, четвертого и пятого — Ахматова, шестой пару раз напечатался на Западе, седьмой и восьмой написали по либретто к популярным рок-операм, все, с девятого по, скажем, девяносто первый, выпустили в смутные годы по сборнику стихов за свой счет, девяносто второму дали Букеровскую премию.
Крупный поэт, ушедший в перевод (пусть и вынужденно), — это не только самообман, это принижение и умаление искусства, которому посвящаешь жизнь или значительную ее часть.
Хотя искушение, конечно, невероятно сильное. Тем более что чем вольней и дерзновенней переводишь, чем больше даришь переводу своего (даже если на это тебя провоцирует оригинал, потому что провоцирует, как правило, не он один), чем отчетливей слышится — и воспринимается знатоками — в переводе твой собственный голос, тем сильнее соблазн ощутить себя истинным творцом, а не просто перелагателем чужих слов, снов и вдохновений.
В борьбе с этим — и возвышающим, и унижающим — искусом я еще смолоду «дошел до самой сути» — если не до сути проблемы, то до сути собственной души. Хотя и считаю себя, естественно, крупным поэтом, ушедшим в перевод, правда, не вынужденно, а добровольно, — куда уж от подобных иллюзий денешься?
Я осознал, что поэтическое творчество базируется на двух непременных условиях (помимо таланта, которого может и не быть, только в этом случае твою продукцию нельзя будет признать поэзией) — на романтическом мироощущении и на романтическом самоощущении.
Утрата романтического самоощущения ведет к отказу от оригинального творчества, кроме каких-то разовых всплесков или (что встречается гораздо чаще) перманентной симуляции. А симуляция порождает симулякры, — подскажут мне многомудрые маломудые юноши. Наличие романтического мироощущения позволяет остаться в поэзии, занимаясь — на пределе сил и вдохновения — поэтическим переводом. Полагаю, именно это и произошло с Жуковским.
Да и сам я в некотором роде подтвердил этот тезис от противного: лет десять назад утратив, вслед за романтическим самоощущением, и романтическое мироощущение, я теперь перевожу стихи редко, нехотя, вполсилы, «на автопилоте», — строго говоря, не столько перевожу, сколько симулирую перевод. Что не мешает моим симулякрам внешне выглядеть конкурентоспособными (по крайней мере, в сравнении с моими прежними — подлинными — переводами), — теория поэтического перевода у нас, слава богу, не разработана.
Прочитал в газете интервью со своим талантливейшим коллегой-переводчиком Владимиром Микушевичем. Впрочем, о «переводчике» в газете речи не шло. Коллегу характеризовали как поэта и философа. «Каков ты поэт, таков ты и философ», — мрачно подумал я. И уже совсем недавно собственноручно «снял с пробега» россыпь его «Фрагментов» в очередной премиальной гонке.
Хотя чем черт не шутит! Коллега Александр Янов стал профессором советологии. Коллега Лев Наврозов, если не врет, — властителем дум американской интеллигенции (а есть ли в Америке интеллигенция?). Меня и самого порой аттестуют как «поэта, критика и публициста» — и как минимум два из этих определений неверны. А сколько моих когдатошних соперников обрели себя в малом бизнесе!
Летом 1992 года — после долгого перерыва — зашел я в Москве в гости к Евгению Витковскому — единственному из поэтов-переводчиков, в ком — и в переводе, и помимо него — всегда усматривал черты несомненной гениальности. Мы крепко выпили и хорошо посмеялись над тем, что вытворила с нами обоими судьба. Или мы оба, вкупе и порознь, — со своей судьбою?
